На фоне такой красоты и ценности, достойной почетного места в дворце любого правителя, ее собственное отражение показалось Катрине особенно неуместным. Домашняя и чуть помятая, словно она уснула за рабочим столом (вернее, ее за ним усыпили, потому что сама она себе такого не позволила бы никогда), одежда из дорогой ткани была именно домашней. Она прекрасно знала цену этой одежды, отчетливо видя, насколько дешево выглядит на фоне окружающей обстановки. Если похитители хотели ее таким образом подколоть, поиздеваться весьма высоким стилем, то у них, несомненно, получилось.
Она смотрела на себя, видела довольно высокую женщину лет сорока, уже разменявшую свою юность, никогда особо красивой не бывшую и за той красотой не гнавшуюся. Недлинные волосы, ломкие, тонкие и вечно спутывающиеся несмотря на почти любую косметическую алхимию, стянутые в полный и тугой пучок на затылке. Сухое, скуластое и вытянутое лицо с узкими и бледными губами, острым носом и ярко-голубыми, но ничего не выражающими глазами, словно два драгоценных сапфира, прекрасные, но пустые и бесстрастные. Столь же сухая фигура, лишенная завлекательных выпуклостей или изящной гибкости, способная привлечь взор только безукоризненной осанкой и аурой властности, опасности, кровавым обещанием всякому, кто станет на ее пути.
Она рассматривала себя, с каждым мигом становясь все злее от контраста ее и зеркала, все сильнее пропитываясь ненавистью к тем, кто посмел так над ней пошутить. Она отберет у них все, не только жизнь - власть, влияние, ценности и даже вот это самое зеркало, до последней завитушки и драгоценного камешка! Выпустив сквозь сомкнутые зубы свой выдох, Катрина разворачивается и двигается дальше по коридору. Богатый интерьер, дорогие ткани, отделка редкими сортами древесины - кем бы ни был ее похититель, но он был баснословно, непристойно богат и явно хотел ей это богатство показать всеми возможными силами. И, она признавала это, у него получалось, но с оговорками, ведь даже понимая всю степень богатства и влияния похитителя, ее жадность, желание обладать и забрать себе от увиденного становилась только сильнее, отбрасывая на второй план любую опаску и неуверенность.
От волнения и легкого приступа духоты она облизывает сухие губы, поправляет начавший жать воротник считающейся обычно мужской одеждой домашней рубашки, собираясь с мыслями и размышляя над дальнейшими ходами. Коридор кажется бесконечным, он поворачивает раз за разом, но она не видит никаких новых дверей, только отделку стен и все ту же тянущуюся неестественно долго дорожку. Будто в каком-то дурном сне, когда пытаешься дойти до цели, но с каждым мигом лишь сильнее и сильнее от нее отдаляясь.
Очередной поворот и она видит еще один шедевр, только теперь выраженный платьем - пышное, но в меру, из редчайшего сорта темноэльфийского шелка, из которого даже матроны темных эльфов не часто позволяют себе одеяния, причем исключительно свои собственные одеяния, на которые ткани считай и не нужно, идеально сшитое, украшенное выраженным узором, с корсетом из пластинок усов морского левиафана, какими разживешься только за богатую жертву Глубинному Царю. Ну, или если убить левиафана, но это как пойти разломить гору, только гора двигается, колдует примитивную, но чудовищно могучую магию и сама бьет в ответ.
Она останавливается и с жадностью прикипает к платью, сокрытому за слоем тончайшего хрусталя гномьей закалки и с рунным укреплением, что способно, несмотря на свою прозрачность, выдержать долбление хоть булавой в руках орка-джагернаута, хоть неслабой боевой магией. В ее семейной твердыне тоже есть пара таких стеллажей, где хранятся выставленными на обозрение самые ценные из даров, трофеев и подарков дома де Радмар. На стеклянной преграде особенно выделяется замок, изящный и тоже гномами сделанный, требующий специального ключа. А мигом спустя она видит и ключ - небольшой, поблескивающий фиолетовым отливом чистого, не просто чистого, но и очищенного без потери малейшей доли свойств мифрила, что само по себе позволяло продать его за полтора ее, Катрины, весов в золоте и еще трех в серебре.