Читать онлайн "Вкратце жизнь" автора Бунимович Евгений - RuLit - Страница 3

 
...
 
     


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 « »

Выбрать главу
Загрузка...

Каких именно детей она вывозила? Когда? Почему? Этих подробностей семейная легенда не сохранила. Наверное, в начале войны, в дни московской паники. Знаю только, что никто по дороге не пропал, не заболел.

Недавно на излете встречи с читателями в кунцевской библиотеке (ехать не хотелось) ко мне подошла самая древняя из дюжины слушавших меня интеллигентных старушек, назвала бабушкино имя, спросила, не родственница ли.

Оказалось – одна из тех девочек, которых бабушка тогда спасала. Она держалась за мой рукав и тихо плакала.

Почему я испытал в тот момент только неловкость? Почему ни о чем ее не расспросил?

Изначально баба Роза была учительницей математики, но я не помню, чтобы когда-нибудь она пыталась чему-нибудь меня научить. И даже не помню, чтоб она проявляла особый интерес к детям (в частности, к нам, своим внукам). Наверное, это связано с тем, что основную часть жизни баба Роза прослужила грозным наробразовским инспектором.

К нам они с дедом наезжали по выходным. Вроде как в гости, но все же это больше напоминало плановую инспекторскую проверку.

Мама эти регулярные инспекции очень не любила. А я был совсем не против, поскольку после торжественной церемонии разоблачения (пыльники, шляпы, перчатки, галоши) прямо в коридоре мне вручалась дежурная шоколадка “Красный Октябрь”.

Старший брат, как все студенты и аспиранты оттепельных времен, постоянно крутил на своем магнитофоне десятки раз переписанные, перемотанные с бобины на бобину, подклеенные специальным вонючим клеем (часто рвались) коричневые пленки с любительскими записями кумиров тех времен – бардов.

Когда Высоцкий в очередной раз прохрипел, как по дороге в Мневники Голду Меир он словил в радиоприемнике, как-то впроброс выяснилось, что с Голдой Меир, премьер-министром Израиля, так раздражавшего наше миролюбивое государство, что мы разорвали с ним всяческие отношения, включая дипломатические, баба Роза некогда, еще в Киеве, была хорошо знакома (жили по соседству).

Советского пионера, коим я тогда был, такие скрещения судеб ошеломляли.

После смерти деда баба Роза долго жила одна у себя на Спиридоновке в комнате с большим эркером, где у нее размещался зимний сад с фикусом, подаренным благодарными вечерниками.

Перед телевизионным ящиком с крохотным экраном стояла заполненная водой линза, худо-бедно увеличивавшая изображение. Бабушка смотрела через линзу телепередачи, а я – с обратной стороны линзы – на нее, на мутноватую люстру, на худосочный фикус, на портрет деда на стене.

Баба Роза старела, грузнела, плохо соображала, почти не выходила из дому. Мы по очереди завозили ей продукты и пили с ней чай с пряниками.

Переезжать она отказывалась, привыкла жить самостоятельно, но звонили в панике соседи (забывает выключить свет на кухне, а если газ…).

Вместе с бабушкой мы старательно перевезли к нам весь ее нехитрый скарб: шкаф, буфет, кровать, люстру, фикус, расставили и развесили в специально выделенной комнате вроде бы точно так же, как было у нее на Спиридоновке.

Надеялись, что так она легче перенесет перемену обстановки.

Но баба Роза на новом месте сразу очень сдала, к жене моей Наташе по причине модной тогда короткой стрижки обращалась “молодой человек”, просила: “Молодой человек, вот вам телефон моего сына, позвоните ему. Здесь у вас все хорошо, но пусть он меня заберет домой”.

Наташа звала сына (то есть моего отца), он пытался что-то объяснить. Не получалось. Она угасала.

Похоронили бабу Розу возле деда, в Вострякове, на еврейской стороне.

Фотографию деда на черном лабрадоре памятника поменяли на другую – где они вместе, рядом, на скамейке у Патриарших.

Про папу

Отца моего баба Роза родила в 1917 году. Том самом.

Накануне ночью большевики ворвались в Киев, потом город еще многократно, чуть не ежедневно, переходил из рук в руки – белые, красные, зеленые, жовто-блакитные, невесть какие.

Папа продержался на этом свете дольше, чем его ровесница советская власть, и в отличие от нее всегда находился в здравом уме и трезвой памяти. Когда ему было за восемьдесят, сокрушался, что память уже не та и на лекциях в университете ему приходится заглядывать в конспект, а это неловко.

В летнюю сессию отец еще успел принять у студентов экзамены и в начале июля, оказавшись первый раз в жизни в больнице, больше всего переживал, что не успел принять пересдачи у двоечников.

Из больницы он уже не вышел.

     

 

2011 - 2018