Уилсон провела ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть это чувство, но оно уже пустило корни. Отныне всё, что она делала, всё, к чему прикасалась, уже не было простым расследованием. Это стало личным. Глубоко. Безвозвратно.
За окном слабо гудел ночной город, где-то на парковке коротко сработала сигнализация, и вновь наступила тишина. Морг дышал еле слышно, как больной, который ещё жив, но не спешит просыпаться.
А Рут сидела в этой тишине и понимала: символ был не случайностью.
Глава 9
Утро выдалось серым — не дождливым, не холодным, просто... серым. Таким, как бывает в те дни, когда время будто не движется, а только слегка покачивается на месте. Густой туман за окном обволакивал улицы, скрывая очертания зданий, словно город пытался остаться незамеченным.
Рут сидела у себя в кабинете, с чашкой кофе, который давно остыл. На вкус — горький, терпкий, с металлическими нотками. Как будто отражал то, что оставалось у неё внутри после каждого нового случая.
Гленн вошёл без стука — она уже перестала удивляться его манере просто появляться. Он шёл легко, но в его движениях сквозила сдержанная сосредоточенность. В руке — тонкая папка с пометками. Рут не сразу подняла глаза: она знала, о чём сейчас пойдёт речь, и не была уверена, что хочет это слышать.
— Ты была права, — сказал он, опуская папку на стол и усаживаясь напротив. — Смерть Алекса Уайта — не просто "сонная остановка сердца".
Рут поставила чашку и наконец посмотрела на него. Он выглядел собранным, но не отстранённым — в его взгляде была тень тревоги, которую он не пытался скрывать.
— Сын? — коротко спросила она, скрестив руки на груди.
Гленн кивнул, открывая папку и пролистывая страницы.
— Мартин Уайт. 33 года. Закончил бизнес-школу, но нигде стабильно не работал. Финансовые проблемы, долги. Последний месяц жил в доме отца, на его полном содержании. Оформил все документы о смерти за два часа. До прибытия врача. До полиции.
Он вытащил фото мужчины — высокий, с правильными чертами лица, но взгляд… какой-то пустой. Слишком холодный для человека, потерявшего родного отца.
— Камеры в частной палате не работали, — продолжал Гленн. — Официальная версия — сбой системы. Охрана утверждает, что никого постороннего не было. Но один из санитаров признался: в ночь смерти слышал ссору. Голоса — один старше, другой моложе. Повышенные тона. Потом — тишина.
— Время? — уточнила Рут, откладывая чашку в сторону.
— Примерно за полчаса до смерти. Санитар не сообщил сразу, потому что «не хотел встревать в чужую семью». Всё слишком чисто. Слишком быстро. И слишком удобно.
Рут встала, прошлась к окну, задержалась там, глядя в блеклый свет улицы. Её голос прозвучал глухо:
— Он знал, что отец собирается переписать завещание. Я нашла пометку в медицинской карте — Уайт-старший просил врача подготовить документы на передачу имущества благотворительному фонду. Меньше чем за неделю до смерти.
— Ты копалась в частной базе? — с приподнятой бровью уточнил Гленн.
— У меня есть друзья. — Она обернулась, её взгляд был сух, как бумага. — Не ты один умеешь ходить мимо дверей.
Они оба замолчали. В этом молчании не было неловкости — только осознание: что-то начинает складываться. Слишком чётко. И слишком мрачно.
— Я хочу поговорить с ним, — Рут мерно постукивала пальцами по предплечью. — Лично.
— Я знаю, — кивнул Гленн. — Уже договорился. Встретимся в участке через час. Он согласился. Спокойно, даже с интересом. Такое чувство, что ему есть что сказать.
- Или он хочет, чтобы мы услышали только то, что он сам выберет, - Рут подошла ближе, взяла папку в руки. Бумага чуть дрожала в пальцах. Не от страха. От внутреннего напряжения, которое копилось с каждой новой смертью. — Всё это... — тихо сказала она, не отрывая взгляда от фото. — Не просто убийства. Это выбор. Холодный, осознанный. Без гнева. Без раскаяния.
— И это пугает больше всего, — добавил Гленн, вставая. — Потому что человек, убивающий с верой, никогда не остановится.
Девушка не нашла что сказать и просто молча кивнула.
Комната для допросов была холодной не из-за температуры — в ней просто не было ничего человеческого. Стены серые, как старый асфальт, тусклый свет из одинокого потолочного светильника, стол, два стула. Минимум. И максимум контроля.
Мартин Уайт сидел, развалившись на стуле, словно был дома перед телевизором. Его нога была закинута на колено, пальцы ритмично постукивали по лакированному подлокотнику. На лице — наглая полуулыбка, как у того, кто заранее знает, что всё закончится в его пользу.
— Надеюсь, вы хотя бы кофе предложите, — лениво произнёс он, когда дверь открылась.