В лаборатории было привычно тихо. Лампы горели ровным светом, сквозь приоткрытое окно тянуло свежестью и слабым запахом дезинфекции. Рут сидела за столом, листая свои заметки — строки, в которых всё чаще повторялись одни и те же символы, фразы, смыслы. Как будто она писала не наблюдения, а молитвы. Или заклинания. Она уже не была уверена, кому они адресованы — себе ли, памяти умерших или… тому, что теперь жило внутри неё.
Гленн появился бесшумно, как всегда, будто пространство вокруг него само раздвигалось, чтобы впустить. Он остановился в дверях и задержался на секунду, вглядываясь в её лицо.
— Ты спала, — сказал он, не спрашивая, а утверждая. — Но всё равно выглядишь так, будто снилась война.
Рут едва заметно улыбнулась, не отрывая взгляда от блокнота:
— Спала хорошо. Просто лицо отказывается сотрудничать.
Он прошёл внутрь, сел на край её стола, скрестил руки на груди и какое-то время молча наблюдал за тем, как она делает пометки.
— Ты снова записываешь?
— Если не записывать — оно начнёт жить своей жизнью, — произнесла она и резко подчеркнула карандашом строку на полях. — Я не могу держать это всё только в голове.
— Всё ещё о символах?
— Они повторяются. В церкви, в крови, в голове. Меняются чуть-чуть — но не исчезают. И всегда рядом с насильственной смертью. Это не совпадение.
Гленн медленно выдохнул и посмотрел на неё с лёгким, почти братским сожалением:
— Рут… я понимаю, как это затягивает. Я видел это раньше. И знаю, как быстро можно переступить грань.
— Ты говоришь так, будто я уже на границе.
— Потому что ты уже там, — отозвался он тихо. — Ты ищешь ответы, и это правильно. Но ты начинаешь думать, как они. Словно хочешь понять их изнутри. И это опасно.
Она подняла глаза. В них — усталость и злость, не на него, а на бессилие:
— Я просто хочу знать, почему. Почему они убивают. Почему выбирают именно этих людей. Что ими движет?
Гленн чуть склонился вперёд, глядя ей прямо в глаза:
— Ты не обязана это понимать. Иногда лучше не знать. Потому что если ты шагнешь слишком далеко — ты перестанешь быть наблюдателем. И дар, который ты пытаешься контролировать, станет не инструментом, а хозяином.
Уилсон сжала губы. В груди что-то болезненно дрогнуло — как признание того, что он прав. Хотелось возразить, но слова застряли.
— Это не болезнь, Рут, — добавил он мягко. — Это переход. То, что случилось с тобой — необратимо. Но ты всё ещё можешь адаптироваться. Удержать себя. Если захочешь.
— А если не смогу? — девушка нахмурила брови.
— Тогда дар сожрёт тебя, — Он отвёл взгляд. Голос стал глухим. — И не останется ничего, кроме видений.
Тишина повисла тяжёлым пологом. За окном кто-то хлопнул дверью машины, где-то внизу загудела камера холодильника, но Рут слышала только собственное дыхание. Она закрыла блокнот, аккуратно положила его в ящик и заперла.
— Спасибо за утренний бодряк, — усмехнулась коронер, но в этой усмешке не было веселья.
— Иногда правда звучит хуже кофе, — отозвался детектив с той же тенью иронии.
И всё же, когда он вышел, Рут почувствовала, как по спине прошла дрожь. Слова Гленна не просто оставили след. Они будто пробудили внутри неё ощущение, что времени осталось меньше, чем она думала.
Тело доставили ближе к полудню, в сопровождении дежурного патруля и дежурной же небрежности в оформлении. Полиция, как всегда, предпочла простую версию: нападение дикого животного. На бумаге это звучало удобно, особенно когда место происшествия — лес, а жертва — молодая девушка, одинокая, испуганная, найденная слишком поздно.
Рут стояла у стола, где уже лежал черный пластиковый мешок, и листала фотографии с места. Порванная куртка, разметанная листва, грязь, размазанная по коже, будто сама земля пыталась закрыть то, что случилось.
— Девятнадцать лет, студентка. Имя — Джессика Хоуэлл, — пробормотала она, не отрывая взгляда от снимка. — Нашли у карьера, на обочине тропы. Два дня в розыске. Родители думали, она поехала к подруге на дачу.
— Как всегда, — раздался голос за её спиной, и в помещение ввалился Харрис, размахивая папкой. — Домашние думают: девочка гуляет, а она уже кормит белок. Хищники, вот что я скажу.
— Ты про животных или про тебя в студенчестве? — не обернувшись, отозвалась Рут, перекладывая снимки.
Харрис хмыкнул, прислонился к холодильнику и кивнул в сторону тела.