Увидел.
Ничего особенного, девка как девка. Только и выделяется из толпы разве что длинными медными волосами да выразительными светло-голубыми глазами. Ступая в пределы её владений, тут же уловил витающие по столовой запахи вкусной еды, от которых в желудке приятно заурчало. Вот она, проблема кабинетной работы — постоянное голодание. Но я пришел не за едой. А за справедливостью.
— Леди, прошу уделить мне пару минут, — понимая кто я, она не отказала. Сняла фартук, перчатки и распустила длинные волосы.
— Уделю.
Не растягивая, без светских бесед, сразу указал ей на место, на разницу в положениях и на то, что с моим сыном ей, безродной девке, никогда не пойти одной дорогой. Она молчала, слушала, но потом ответила. Рассказала свою версию событий. Сказала, что это мой сын настаивает на их близости, что это он, а не она, оказывает знаки внимания, при этом не принимая отказов. И что мой сын делает всё это только потому, что с кем-то из одногруппников поспорил. Условием выигрыша стала её честь. Я не верил ей, ни единому слову. Кто она и кто мой сын?! Но девчонка настаивала.
— Пусть я всего лишь безродная девка, по вашим словам, но вешаться на кого-то, чтобы получить статус, не в моих моральных принципах, — и резко уходит. Но я ещё не закончил разговор. Был близко, хотел схватить девку за локоть, как дорогу мне преграждает Вагнер.
— Леди всё сказала, — она кивает в знак благодарности и возвращается на своё рабочее место, хельд же говорит: — У нам с вами, лорд Лайтер, есть о чём поговорить.
Я и Вагнер остаёмся. Разговор у нас и правда серьёзный. Пусть проверку ректор прошёл, это не отменяет того, на что он обрёк моего сына из-за какой-то девчонки. Этим я и собирался заняться, предъявлением претензий, но он повёл меня к себе в кабинет, а там сидел сын и его приятель. Я смотрел на сына требующим ответов взглядом. Но тот вместо ответа тут же поник, виновато склонив голову.
— Зачем они здесь?
Я до последнего надеялся, что сын сказал правду. Но, увидев его здесь, в компании пакостного мальчишки, из-за которого он всегда влипал в неприятности, понимал, что я снова оказался в дураках. Оклеветанная им девушка праведно кипела гневом на мои слова о приставании и непристойных намеках.
— Пусть они сами вам скажут, — сказал ректор и оставил нас в своём кабинете, — а я пойду успокаивать повара, которого оскорбили вы и ваш сынок своими словами и действиями, — добавив, — надеюсь, она не уйдёт из академии. Я привык нормально питаться, а не перебиваться сухомяткой и голодовкой, — и ушёл, закрыв за собой дверь.
Сын, когда мы остались одни, готов был под землю провалиться. Но такой милости я ему не окажу. Особенно после того, как увидел на столе ректора дело моего сына. Увесистое. Велось оно с первого курса. И от всего, что я там увидел и прочитал, мне стало крайне неприятно и гадко на душе. Не был бы это выпускной курс, забрал бы его и отправил в земли орков и троллей, поставил на самый низший ранг и лишил бы выплат, оставив поганца на жалкие гроши рядового солдата. Но это его ждёт по окончании академии и практики.
— Значит, так, — не повышая тон, начал описывать ему перспективы: — Ты доучишься, как полагается, но каждый день будешь проводить там, где и раньше, — вынес вердикт, закрывая папку и смотря на сына.
У того глаза полные ужаса и слёз. Оно и понятно, он провёл там меньше недели, но психологическая травма, оставленная в детстве, даёт о себе знать. Это для него личная фобия. Вот ей и воспользуемся, чтобы прочистить мозг и язык. Будет знать, как клеветать.
— Отец!
— Не возражай! Из-за тебя я оскорбил девушку, чуть не поругался с самым страшным магом в нашем мире. А всё из-за гнусного спора, — и тут мой взор был направлен на того, кто этот спор затеял. — А теперь вы, молодой человек, — тот сидел вразвалочку и ничего не собирался рассказывать, тем более каяться.