Осталось пройти ещё пару кварталов, и снова очередь на преодоление следующего круга. А там не только пешие круги перемещения, но и грузовые. С них соответственно спрос за переход больше. Но он так же выгоден. Не трястись в дороге, а заплатить и ехать спокойно, оказавшись за пару секунд в сотнях километров от города.
Я снова шагнула, ощутила головокружение и оказалась в городе, где воспоминания были нескончаемыми. Каждый квартал, каждая улочка напоминала о прошлом. Слёзы наворачивались на глаза, но я их давила и не хотела рухнуть на дорогу и утонуть в своих собственных чувствах.
Я лишь собралась с духом и пошла в то самое любимое место моей мамы, где она любила сидеть и размышлять, строить планы и придумывать новые способы защиты от другой, противоположной ей, силы. Она владела стихийной магией, когда меня обратили, она занимала должность магистра, как и отец. Но, по словам эльфа, по прошествии многих лет они оба стали намного сильнее. Отец и мать заслужили своими трудами звания архимагов и считались одними из лучших в своем деле.
Кафе, как и два столетия назад, стояло на пересечении Цветочной и Гвоздичной улиц. Туда сходились все дамы и леди, ведь именно там варились вкуснейшие шоколадные и кофейные напитки, именно там пеклись прославленные булочки с корицей и апельсином. От одного лишь упоминания в животе заурчало, а с правой стороны послышался голос, до боли в сердце знакомый и родной:
— Заходите, — я не стала отказываться и сделала шаг вперёд. — Первый раз у нас в городе?
— Нет, жила здесь когда-то, — женщина с алой косой, в мантии и с отличительными знаками на груди, смотрела на меня удивлённо-заворожённо. — Вот решила посетить место, где родилась и выросла.
А мама не отставала от меня ни на шаг, словно была невидимая нить, нас связавшая. Мы сели в уголке за её столик, смотря друг на друга пронзительным взглядом: она на меня — золотом горящими глазами, а я — своими серыми, как грозовое небо. Внешность я не прятала, лишь цвет волос был у меня, как и в академии, медно-рыжий, и ушки не светились острыми кончиками.
Она смотрела и не понимала, что за чувство её обуревает, и я не могла сказать, ведь я выдам себя. А мне хотелось бы оставить в моих воспоминаниях её образ именно в эти моменты. Не хотелось её пугать или расстраивать.
— Леди, я вас знаю?
— Возможно, — делаю глоток горячего шоколада, и всё равно, что на улице жара, и лето стучится в дверь, мне хотелось шоколада и потрясающих заварных эклеров.
— Кто вы? — опуская кусочек пирога в рот, спросила мама. — Мне кажется ваше лицо до боли знакомым, — я передёрнула плечами, откинула прядь волос и, закрыв глаза, отрицательно покачала головой. И только потом до меня дошло, что я сделала. Послышался «ох», и вилка выпала из её рук: — Шерри? — смотря на меня золотыми глазами, спросила мама. А я поняла, что вляпалась не на шутку.
— Эм, — хотела встать и уйти, как она поймала меня за руку и потребовала остаться и всё рассказать. Я не хотела, но тем, что между нами происходило, привлекала лишнее внимание.
— Шер, пожалуйста! — взмолила она.
— Зачем? — тяжело вздохнула я. — Ведь я не буду прежней, и на ваши головы ляжет позор непутевой дочери, — но она меня убеждала в обратном. — Нет. Я лишь хотела на вас с папой посмотреть. Убедиться, что у вас всё хорошо. Я вижу тебя, твои сияющие радостью глаза, и знаю: раз светишься от счастья ты, то и отец в добром расположении духа.
— Шерри, — смотрела на меня глазами, заполняющимися слезами, — прошу, пошли домой, папа будет рад.
— Я не готова вернуться в семью, — добавив, — у меня есть обязательства и нет дома, лишь работа, — не упомянула ни Курта, ни академию, лишь работу, а она и дом, и семья. Но мама настаивала.
Мне ничего не оставалось, кроме как идти за ней. Ведь не пойди я с ней, она упала бы передо мной на колени, я видела в её мыслях отчётливое намерение уговорить меня следовать за ней, даже таким способом. По этой причине сдалась и пошла, ведомая ею за руку. А по пути она рассказывала, как они с отцом искали меня, как страдали первые десятилетия, но, уйдя с головой в работу, нашли ниточки, ведущие ко мне, и, убедившись, что я жива и пристроена к делу, пусть и не делающему мне чести, успокоились. И даже не надеялись на то, что я вернусь и снова предстану перед их глазами.