Она не успевает ничего понять — шаг ближе, обвиваю шарф вокруг её талии и притягиваю к себе.
— Можно? — шепчу ей в губы.
Её дыхание сбивается. Моё становится горячее, тяжёлое.
— Да, — шепнула она.
— Теперь я могу всё? — выдыхаю ей в ухо.
— Да, — повторяет.
Ох, если бы она знала, как я хотел её всё это время. Я искал, наблюдал, и, когда нашёл, просто был рядом, не торопил, ждал терпеливо. Даже он ночами просто смотрел, как она дышит, как сладко спит. И теперь мы оба готовы получить награду.
Мы входим в дом. Я сажусь на диван.
Она подходит и встаёт напротив. Я сжимаю ладонями её талию и притягиваю ближе. Целую живот, скольжу губами ниже, слегка лизнув пупок. Она дрожит, по коже бегут мурашки.
— Sugar… — бормочу едва слышно.
Я целовал её тело, вдыхая запах — тёплой кожи, чуть горьковато-сладкий, до болезненного узнаваемый. Словно в ответ на вызов, беру её за руку и тяну на диван…
Она подчиняется и садится рядом — такая нежная, мягкая — и смотрит на меня, словно ждала все эти дни только меня. Зелёные глаза блестят — вот он, этот огонь, словно сигнал. Длинные кудри падают на голые плечи: накручиваю на палец прядь. Кудряшка.
Когда одежда летит к чёрту, укладываю её на диван, нависаю сверху, зубами стягивая бельё. Она, тяжело дыша, тянется к трусикам, чтобы снять, но я мягко перехватываю её запястье:
— Я сам. Это правило. Я всё делаю сам.
Она замирает, кивает:
— Хорошо.
Она сама подаёт мне руки. Я бережно переплетаю наши пальцы и поднимаю их над её головой.
— Будь послушной, малыш, — шепчу ей на ухо. — Я научу тебя летать.
Она закусывает губу и снова кивает — и у меня будто щёлкает предохранитель.
Сорвавшись с цепи, я набрасываюсь на неё, целуя везде, где только можно.
Между ласками скольжу взглядом по её телу, двигаясь всё быстрее.
Она сладко стонет и, прикрыв глаза, пытается удержать реальность, но уступает — отпустив себя, взлетает с криком.
Это очень горячо и очень сладко — и мы оба знаем, что нам нравится. Я беру её не спеша: теперь некуда торопиться — она со мной.
Когда я замираю, дрожа от удовольствия, и тяжело дыша, слышу её едва слышный голос:
— Надень маску…
— Что? — не сразу понимаю.
— Надень маску, — медленно повторяет она. Взгляд горячий, серьёзный.
— Уверена?
Она кивает.
— Ещё как.
Fuck...
Эпилог
Год спустя:
Прошёл год. Мы всё ещё ведём этот дневник — теперь он лежит на столе рядом с вазой из бабушкиного дома: я пишу обычной синей ручкой, Майк иногда вклеивает свои листы, а между ними лежат высушенные мятные стебельки и распечатка первого УЗИ.
Дневник распух и стал толстым, тёплым — как плед: мысли двух — нет, трёх — голосов переплетаются.
Утро пахнет кофе и ванилью — я пеку крошечные маффины «на удачу перед встречей с врачом». На холодильнике — магнит с расписанием приёмов, чек-лист на меловой доске («паспорт, направление, вода, зарядка, плед»), под ним — список имён, которые мы никак не выберем. Майк — за «Давида», я — за «Луку». Эш, кстати, приписал маркером: «Правило №1: не пугать акушерку. №2: держать за руку, когда будет страшно». Мы оставили как есть.
Сегодня мы едем на УЗИ. Я кладу в сумку шаль — бабушкину, тонкую, колкую от времени. Чайник щёлкает, часы тихо отмеряют минуты, в окне — полоска дождя. Майк подаёт мне кроссовки, проверяет, застёгнут ли пуховик, — та самая его заботливость, из-за которой я впервые поняла: с ним можно выдохнуть. Он снял ради меня свою маску. Но повесил над кроватью в нашей спальне!
Дома — снова кухонный свет, две чайные кружки на столе, маленькие носочки в открытой коробке (подарок Даши, она подколола, смеялась, что пряжу выбрала «под цвет моих глаз»). Чемодан наполовину собран: Британия всё ближе — не как побег, а как маршрут. Мы не спешим: домик нужно приготовить к отъезду, не хочу бросать, но придётся — яблони обрезать и закрыть всё до нашего возвращения.
Я больше не бегу. Я выбираю идти рядом.
Вклейка в дневник:
Майк
В кабинете шуршит бумага, тёплый гель и шёпот аппарата.
— Смотрите, вот сердечко, — врач разворачивает экран.
На мониторе — ритм, смешной, быстрый. Ева смеётся и плачет одновременно. Я — тоже, хотя делаю вид, что просто моргаю слишком часто. Где-то в глубине тихо урчит Эш — он всегда так делает, когда я смотрю на её живот и на то, как малыш толкается: «Вижу. Наш». И на секунду мне кажется, что мы все втроём держим одну невидимую нить — и она не рвётся.
После приёма везу её домой, в домик её бабушки. Приходится хранить всё в секрете, чтобы она спокойно доносила. Скоро я увезу её к себе на родину, там мы будем жить спокойно. Срок уже скоро.