Он смотрит на меня полными слез глазами, но я не могу подобрать ни слова в ответ. Становится стыдно, что я так жестоко выудил из него страшный рассказ, который ему так тяжело было начать, а теперь, судя по всему, будет еще труднее закончить.
— Куда мне девать теперь эти руки? Никогда бы не додумался обидеть Густа, но, вишь, так жить хотелось, что придушил дружка, как цыпленка-задохлика. С тех пор кажется, что, если бы я умер вместо него, мне было бы много-много легче. Но в тот момент так не думал, не хотелось… Знай я, что всю оставшуюся жизнь придется мучиться, сидел бы в том сарае тише воды ниже травы, пальцем бы никого не тронул… Что молчишь? Больше не хочешь с таким разбойником разговаривать? — Коля сидит скорчившись.
— Что ты, Коля, ничего такого. Что тут скажешь? Что я тебе сочувствую, что я тебя жалею… Именно так, Коля, я на твоей стороне, но все слова, когда их произносишь, звучат так глупо, что лучше помолчать, — чувствую себя настолько не в своей тарелке, как будто и я виноват в Колином несчастье. Единственное, что приходит в голову, протянуть Коле бутылку водки. — Выпей.
— Да, дружище, — приложив стеклянное горлышко к губам, он не отрывает его, пока вся оставшаяся водка не проваливается. Коля выдыхает и крутит перед глазами пустую бутылку. — Жаль, но горькая не помогает.
— Хорошо, что не помогает. А то уже допился бы до гробовой доски.
— Нет, плохо. Я б тогда уже был там, где Густик, и мы бы помирились.
Казалось, сейчас я и сам был готов выть вместе с ним, но тут вдруг осенило: Колино нытье — полный вздор!
— Коля, напрасно ты себя мучаешь. Во-первых, у тебя и мысли не было кого-то убивать, и, во-вторых, была война, ты боролся за свободу Латвии, ты защищался, ты не предал товарищей… Коля, все было, как и должно быть, просто ты неправильно смотришь на это!
— Как должно… думаешь, я полный идиот? Я и сам пытаюсь себя убедить, но не помогает… Не знаю, если бы я его застрелил с большого расстояния, тогда, может, чувствовал бы себя по-другому, но когда так, своими руками…
— Забудь. Скорее всего, ты бы просто не стрелял. И как ты мог знать, что он такой хлипкий? Не мог.
— В том-то и дело, что мог. Он был маленький и худенький. Заморыш, одним словом…
— Нет, Коля, тебе пора кончать истязать себя. Получается, что всем, кто пошел на войну, нужно повеситься на первом же суку.
— Тебе легко говорить… но ты даже не представляешь, как это сковывает и ум, и тело.
— Ну, прости. Конечно, я не могу… не испытал такое.
— В том-то и дело, — Коля сжимает кулаки и грозит в потолок. Он порядком набрался. — Знал бы ты, как все поганят эти руки убийцы.
— Что поганят? Я ничего не заметил. Да лучше тебя в Торнякалнсе… и не только тут. На всю Пардаугаву лучше грунтовщика не найти. Да что там говорить, ты и сам знаешь.
— Ну, Матынь, хорош’ врать так безбожно, я ж не только о работе, — он скорчил рот, неприятно усмехнувшись. — О женщинах. О бабах я толкую. Ты ее раздеваешь и ласкаешь, телом прикасаешься, и тут вдруг вспоминаешь про свои руки, и хана. Все вдрызг, и ты от стыда готов сквозь койку провалиться. Из-за этих проклятущих рук ни хрена не выходит.
— И у меня тоже… — я так увлекся, что как-то бездумно вырвались слова, которыми я никому никогда бы и не обмолвился. — Я хотел сказать, что не из-за рук у тебя не выходит, все дело в башке… — стараюсь сменить неприятную тему, но не удается.
— Это-то понятно, а что у тебя там не выходит? — с Колиного лица разом исчезает вся скорбь, и его глаза удивленно буравят меня.
Вот невезуха. Отвлек его от грустных мыслей, да сам того не желая оказался на извилистой дорожке своей тайны. Уж как ни старался поглубже ее упрятать, каких только укрытий ни городил, препятствий всяких, а тут — на тебе.
— Парень — картинка, девки в очередь стоять должны… хотя, — Коля поворачивает голову набок и прикусывает зубами нижнюю губу. — А если вспомнить, так я и в самом деле ни одной милашки с тобой не заметил. Да и не рассказывал ты ничего… — пока я думаю, как выкарабкаться из неловкой ситуации, мастер идет в лобовую атаку. — Так чё там не так?