— Пощекочем перышками? — бородатый испытующим взглядом обводит меня и Колю.
У меня от страха живот скрутило, потому что я знаю, что такое «пощекотать перьями». Ножи. Определенно, у них в карманах острые ножи.
— Что вылупился? — Коля делает шаг навстречу бородатому. — Вали куда подальше и оставь человека в покое.
— Постой-ка… а я этого знаю! — указывая пальцем на Николая, он отступает и поворачивается к собутыльнику. — Он одному из наших шею свернул.
— Когда? Кому? Это Ансису, что ли?
— Да нет, другому. Еще на войне. Поймали мы его, партизана, а он ночью охранника — чик, и удрал. Ну, милок, на этот раз не выйдет! — он резким движением вынимает из рукава нож и направляет его на Николая. — Что? Уже дрожишь, как старая шлюха?
— Да уж не тебя, красная сука, мне бояться. Забыл, как сам драпал в девятнадцатом году, наложив в штаны? — Коля в долгу не остается.
Бородатый открывает рот, но душераздирающий крик останавливает его.
— Поли-ци-я-я-яа! — никогда в жизни не слышал, чтобы мама так громко кричала.
— Ах, ты стерва! — высокий злобно цедит сквозь зубы и направляется к маме, но неудачно — Вольф не какой-то там слабак, он даже выше этого длинного.
Он хватает рябого за затылок и резко опускает вниз. Нос встречается с поднятым коленом Вольфа, и длинный, скорчившись, падает.
— Так в какую сторону тебе нужно было идти? — Вольф поднимает его за воротник и пихает лицом в сугроб. Ощупывая свое окровавленное лицо, длинный шипит, как вскипевший чайник.
Пока отчим разбирался с одним, другой, перекидывая нож из руки в руку, надвигается на Колю. Николай отступает и начинает раздеваться. В первый момент не понимаю, что он задумал, но, когда он набросил свое пальто на голову бородатому и у того от неожиданности выпал нож, я начинаю действовать. Тут же наступаю противнику на ногу и кричу Коле, чтоб он бил. Получив удар кулаком в грудь, бородатый теряет равновесие и валится на своего уже лежащего напарника. Коля поднимает пальто и тщательно отряхивает.
На земле сверкает нож. Поднимаю его и провожу большим пальцем по лезвию. Острый. Обычные алкаши с такими тесаками не ходят. Внезапно в голову приходит дикая идея. Бородатый пытается подняться на ноги, а я приседаю на корточки и подношу нож к его горлу. Чтобы рука не дрожала, сильнее прижимаю лезвие. Слегка перестарался, надрезал кожу, и потекла тонкая струйка крови. Хоть царапина небольшая, все равно неприятно, хочется отвести нож. Так и есть, какой-то я мягкотелый. Когда служил, как-то раз наш взвод отправили в картофельный погреб — перебить расплодившихся там крыс. Парни давили их ногами, кололи заостренными кольями, а меня как сковало. Смотрю на крысу — она отчаянно бежит, топ-топ-топ, в страхе ищет, где спрятаться. Не знаю, от отвращения или жалости, но ни одну ударить не смог. Тварь ничтожная, ну как такую мучить.
Но сейчас было по-другому. Собрался, сколько было сил, и, скрипя зубами, все-таки удерживаю руку — спектакль нужно доиграть до конца. Уголком глаза замечаю маму — она застыла, как жена Лота, и, прикрыв рот ладонями, сверху смотрит на меня.
— Матис… Матис… не делай этого… — упавшим голосом шепчет она, но я прикидываюсь, что не слышу.
— Молись Богу, придурок! Это твое последнее Рождество, — крови не жажду, но разыграть эту пьянь очень хочется.
А вот Николаю не до шуток — он хватает меня за плечо и оттаскивает меня от перепуганного бородача. Я же, напротив, вхожу в роль жаждущего крови и веду себя как бешеный. Коля напрягается и почти что валит меня на землю.
— Не будь с нами дамы, заколол бы, как последнюю свинью, — сую нож в карман и смотрю на Колю. — Ладно, пусть живет. Из-за такого дерьма еще на нарах чалиться?..
— Быстро домой! — одной рукой мама хочет ухватить меня за рукав, другой не отпускает локоть Вольфганга.
— Надо бы вызвать полицию. Как положено, — замечает Вольфганг.
— Фараонов? Ну, нет, самим еще придется канителиться, — подхожу к лежащим и снова вынимаю нож. — Радуйтесь, что не отправили в кутузку. Праздник все-таки. И чтоб лежали так, пока госпожа спокойно дойдет до дома и согреет лапки. Вот тогда можете уматывать. Буду стоять на стреме. Если подниметесь раньше, поймаю и яйца отрежу, дошло?
— Четверо на двоих, не велика наука, — бормочет бородач.
— Ты еще голос подаешь?
— Братан, все путем… Ты же наш? — с вопросом выдыхает длинный.
— Наш, но не ваш. Торнякалнс — святая земля. А вы что? На Рождество идете в кабак, а потом еще честных людей цеплять вздумали? Чтоб вашего духу тут больше не было, иначе… — провожу пальцем по горлу. — Прочухали?