— Матис, не кричи, — успокаивает меня мама.
Мы смотрим друг на друга, скупо улыбаемся и поем дальше. Голоса нашего квартета проникают сквозь тонкие стены домов рабочих, раздвигаются шторы, к окнам приникают любопытные носы. Машем им, и на лицах за стеклами, раскрашенными ледяными узорами, расцветают улыбки. Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!
На елочке горят свечи, Вольф готовит огненный глинтвейн, мама вынимает из духовки тушеную капусту и жаркое, мне поручено накрыть на стол, а Коля, на правах гостя, изучает книжную полку и время от времени спрашивает, не нужно ли чем помочь. Все идет в обычном ритме рождественского вечера, и все-таки, несмотря на то, что усиленно заставляем себя думать только о елочке, трапезе, подарках и, может быть, даже о рождении Христа, мысли о недавнем происшествии никак не утихают в каждом из нас. Кажется, мы все находимся во внутренней борьбе — помнить или забыть, говорить об этом или нет.
Когда мы отведали глинтвейна, первым не выдерживает Вольф. Он хочет знать, что случилось с Колей двадцать лет назад. И маму это тоже интересует, но она не осмеливается спрашивать. По крайней мере, не этим вечером. Предполагаю, что Коля будет упрямиться и вряд ли захочет поведать про трагический случай с Густиком, но ошибаюсь. Он рассказывает не так подробно и эмоционально, как в тот раз, когда были вдвоем, оно и понятно: пара бокалов глинтвейна — это не полштофа. На сей раз он обходится одним длинным предложением: был в партизанах, меня поймали большевики, заперли, но я прибил охранника и сбежал. Все. Вольфганг выпытывает детали, но Николай отмалчивается, и мама берет его сторону:
— Что было, то было. Сегодня же праздник, к чему эти разговоры.
Мы продолжаем застолье и благодарим маму за ароматные кушанья и Вольфа за сладкий согревающий глинтвейн.
Позднее, когда настроение заметно улучшилось, подарки распакованы и прозвучали взаимные благодарности, Вольф предлагает угоститься специально для этого вечера припасенным коньяком. Налив темно-янтарный напиток в пузатые бокалы, он вспоминает о сигарах.
— Опять целый месяц нельзя будет избавиться от запаха! — согревая коньяк в ладони, мама как бы невольно поворачивает голову в сторону кухни.
— Ну как, господа? Будет не так шикарно, но что поделаешь, — Вольф понял намек.
Мы с Колей — ребята понятливые и тут же поднимаемся из-за стола. В кухне тоже неплохо, даже уютнее.
Мы начинаем с подготовки к ритуалу курения — нужно осторожно отрезать кончик сигары, чтобы табачные крошки не лезли в рот, потом нужно как следует разжечь ее специально предусмотренными для этого длинными и толстыми спичками. Вольф рассказывает, что некоторые окунают кончик сигары в коньяк, вроде бы это улучшает букет, однако, это не соответствует правилам хорошего тона и знатоки не рекомендуют — теряется изысканный вкус и коньяка, и сигары. Честно говоря, мне не нравится ни то, ни другое, по мне, так лучше глинтвейн и папиросы «Единство», но какой-то шик и особая атмосфера в этом ритуале определенно есть. Утехи богатых господ, проносится в голове, почему бы и нет?
Молча дымим и медленно отпиваем из бокалов. Вьется легкий дымок, Вольф млеет от удовольствия, а вот на Коле лица нет. Или это мне из-за дыма так кажется? Открывается дверь, и, наморщив нос, входит мама.
— Мне стало скучно одной.
— Иди к нам, дорогая, — Вольфганг улыбается маме и наливает ей коньяку. — Честно говоря, у нас тут не очень весело.
— Зато уж надымили…
Вольфганг, не реагируя на замечание, обращается к Коле.
— Николя, — ему кажется, что французская нотка звучит изысканнее, — отчего такое хмурое лицо, как тебя развеселить?
— Все было бы отлично, да вот бокал пустой, — Коля выталкивает бокал на центр стола.
— Простите-с, не заметил-с, — Вольф наливает. — Слушай, мы же свои, разве не так?
— Конечно, свои.
— Да не бери ты в голову эту шваль, правильно Матис сказал.
— Да я и не беру… не брал бы… — Коля мнется. — Но, если сюда придут русские, то такой красный голодранец заделается тут господином и не будет мне спокойного житья. Хреново, двадцать лет прошло, а меня помнит… хотя, что такое двадцать лет? Пролетели, как птицы по небу. Кажется, еще совсем недавно была война, и уже опять воюют. Польша, Финляндия… Не верится, что вокруг Латвии крюк сделают и мы в стороне останемся.
— Вообще-то уже сделали… — Вольф выпускает овальное колечко дыма. — Но ты прав, нечего себя дурачить.