Все молчат. Внезапно чувствую, как защемило в области сердца. Догадываюсь, в чем дело — хоть идея Вольфа и великолепна, мне не хочется расставаться с Колей. Смотрю на своего мастера.
— Ты поедешь? — задаю вопрос.
— Не знаю… слишком неожиданно… нужно обдумать.
— Ну да, конечно… но, Коля, ведь нигде же еще не написано, что русские и в самом деле придут! — не могу придушить свою наивную веру в хорошее.
Сидим, не проронив ни слова. Судя по лицам Коли, Вольфа и мамы, наверно, я сморозил глупость. Глупое ощущение. Мама легонько щелкает меня по затылку, а потом гладит ладонью.
Ночью, уже лежа в постели и припоминая все, что произошло в этот рождественский вечер, чувствую, что мое настроение опять на нуле. Похмелье? Похмелье не от выпитого, а от дурного предчувствия, что вряд ли мне доведется разрешить противоречие между душой и телом. Похмелье еще и от мысли, что Коля может уехать, и от идиотской ситуации, которая возникла в целом мире. Мутное настроение разодрало мою сонливость в клочья, только под утро удается заснуть.
На новогодний бал сходить не удалось, сразу после рождества Коля разболелся. Чихает, кашляет, его знобит под толстым одеялом. Но утверждает, что в первую неделю января будет снова как огурчик. Врач выписал капли, можешь сходить в аптеку? Конечно, могу. Еще принесу из дома банку меда и черносмородиновое варенье. Коля, конечно, хозяйственный мужик, но еще не достиг такого уровня холостяка, что и варенье сам себе варит. Еще одна просьба — сходить к тетке Алвине и рассказать, что с ним приключилось, иначе волноваться будет. Он сначала объясняет, как туда добраться, а потом берет лист бумаги и рисует таки мне настоящую карту.
— Посмотри, пожалуйста, как она там справляется, — Коля виновато смотрит на меня.
— Да, но мне же нужно идти красить.
— Только так, посмотришь и сразу обратно, больше ничего не прошу.
— Ну, ладно, ладно.
— И еще. В случае, если Вольф сам не забыл, скажи ему, что не придется паспорт подделывать. Я не собираюсь драпать.
— Серьезно? — от радостного известия улыбка сама появляется на моем лице. — Но ты же…
— Что я?
— Нет, ничего… Но ты же сам сказал, если б ты был на нашем месте, рванул бы отсюда.
— Ха! Я же сказал, если бы был! Если бы! — повторяет Коля. — Но я не на вашем месте. В кухне можно трепаться, о чем угодно… Знаешь, я, тут полеживая, пораскинул мозгами и понял, что затевать такую рокировку очень сложно. В действительности, это просто невыполнимо, если понимаешь, о чем я.
— Наверно, понимаю… — не ожидал от Коли подобного философствования. Очевидно, долгое пребывание в постели все-таки оказывает свое воздействие на мозг.
— Смириться с иноземцами в своей стране, наверно, еще смогу, а вот по силам ли прижиться в чужом месте? Не уверен.
— М-да, что тут скажешь.
— Именно, поэтому я и остаюсь на своем месте, а вы — на своем. Как говорил старый Лавиньш, в чужие штаны и мешок запихать можно. Каждый сам должен решить, что ему делать. А если будет невмоготу, где-нибудь тут и спрячусь.
— Под кроватью?
— Не валяй дурака! Иди.
Алвина со своими коровами обитает за южной границей Зиепниеккалнского кладбища. Здесь, среди песчаных дюн, где кадеты военной школы в девятнадцатом году сражались с бермонтовцами, здесь, где мы, мальчишки-подростки, гоняли с горок на лыжах — они тогда казались такими высокими, — земля здесь довольно скудная, но для нескольких коров и коз корма хватает. С другой стороны улицы Малу — пастбище, да и опушки полны густой травы — летом вволю и на зиму можно сеном запастись с лихвой. Если идти по улице Реймерсмуйжас — еще недавно она звалась улицей Мисы, то кажется, что в каждом доме держат какую-то скотинку и кур. Сельский воздух здесь врывается в ноздри куда сильнее, чем в городе. Да что говорить — тут городом и не пахнет.
— Кого ищем? — хозяйка за веревку тащит из сарайчика старую жестяную ванночку, полную дров.
— Вы Алвина… — вдруг вылетела из головы ее фамилия. — Тетя Алвина, я от Николая. Брискорна. Коля заболел. Меня зовут Матис, мы вместе работаем.
— Ах, Боже ми… Никак в больницу попал?
— Нет, не так страшно. Дома лежит. На Рождество простудился, кашляет, сопли текут… Но надеется через неделю быть на ногах.
— Жалость какая! Как он там один управится? — веревка выскальзывает из пальцев Алвины, когда она взволнованно прижимает ладони к груди. — Я ж говорю, жил бы у меня, вылечила бы в два счета. Зову, зову, а он ни за что. И на работу далеко ходить. Не завел ли он там себе милашку, а?
— Ни одной не заметил. Нет у него времени, много работы, — похоже, тетка Алвина собралась языком почесать, но у меня нет ни малейшего желания слушать бабью болтовню. — Разрешите! — поднимаю упавшую на землю веревку и тащу ванну с дровами в сторону крыльца.