Экипаж довез Веласко до самого дома. Из трубы уже вовсю валил дым, в окнах горел свет. Едва он сошёл с подножки кареты, как дверь распахнулась. Амико с поклоном пригласил Терция внутрь:
— Вы задержались, господин.
— Сразу взяли в оборот, не дали продохнуть, — пробормотал Терций. — Спальня подготовлена?
— Еще нет. Управимся, пока вы ужинаете.
— Спасибо, Амико.
В доме хорошо натоплено. На острове дерево было в дефиците, поэтому приходилось мёрзнуть в холодных влажных комнатах. Почувствовав тепло, Веласко сразу разомлел. Он скинул плащ в руки Амико, чтобы тот очистил его от каменной пыли и песка, и услышал сдавленный вскрик. Молодая женщина, испугавшись, выронила тарелку, но третья рука Веласко ловко подхватила её.
— Раззява! — Старуха выскочила из кухни и ударила молодую по спине. — Руки дырявые! Поклонись господину!
Молодая женщина, белая, как саван покойника, медленно склонилась перед Веласко, но испуганные глаза все еще глядели на третью руку.
— Не бойся меня, — сказал Терций, поставив тарелку на стол. — Кому-то Великий Ткач дает красоту, кому-то — ум и происхождение. Мне досталась еще одна рука. Ты скоро привыкнешь к ней. Да и не столь важно, как выглядит хозяин, если он платит в срок.
Молодая юркнула на кухню, а Терций улыбнулся старухе. Сильвия служила у него экономкой ещё в ту пору, когда он не был в опале. Восемь лет она хранила его дом, как своё сокровище, хоть он и не мог заплатить ей за услуги. Да и сейчас в его мошне было пусто, как в суме странствующего монаха. Надо бы стрясти с Молины побольше золота.
— Сильвия, кто это? Твоя внучка? Помню, ты писала о ней. Тоже Сильвия, если не ошибаюсь.
— Да, господин. Простите дурёху. Отродясь она иста не видела.
— Ничего. Как вы поживали все эти годы?
Успокаивающая беседа со старой экономкой. Терций позволил Амико усадить себя в любимое кресло с дубовыми подлокотниками, у жарко растопленного камина, принял кружку горячего каркаде[2] со специями и погрузился в уютную суету дома: стук тарелок, запахи с кухни. Весьма недурные запахи.
— Я распорядился приготовить онтейское рагу, — сказал Амико. Как всегда, словно прочёл его мысли, негодник. — Помню, вы говорили, что устали от рыбы.
— Спасибо, Амико.
Гомункул улыбнулся, отчего стал похож на блаженного юношу с храмовой фрески. Терций только сейчас заметил, что Амико переоделся из серой сутаны в бело-синий щегольской колет, в котором белизна его кожи не так сильно бросалась в глаза. Да. Амико скучал по Карамаргосе, возможно, больше, чем сам Веласко. Островные иста ненавидят джаалдаров и их наследие. Амико пришлось там несладко.
Задумавшись, Терций пропустил момент, когда в дверь постучали в первый раз, и очнулся только, когда Амико поспешил спросить, кого принесло на ночь глядя.
— Я к господину Терцию Веласко. — Голос за дверью говорил с явным акцентом. — От госпожи матриарха.
Терций вскочил с кресла, снова напугав Сильвию Младшую. В Карамаргосе может быть только одна госпожа-матриарх. Посол Вечной Ночи, леди Эльвала Валасте.
— Открой, Амико, — хрипло сказал Терций, — а то ещё пролезет в дом через дымоход.
Гомункул отворил дверь, держа руку на рукояти даги[3]. Уловил напряжённые нотки в голосе Веласко и сам напрягся, как натянутая леска. В двери вошел невысокий, едва ли выше Амико, мужчина, с головы до пят укутанный в длинный плащ. Из-под капюшона сверкнул ярко-зелёный кошачий глаз. Гость отвесил изящный поклон и сказал низким хрипловатым голосом:
— Госпожа-матриарх ожидает вас в своей резиденции. И вы не правы, я бы не стал так грубо вторгаться в ваш дом, господин.
Изящество, смирение и ложь – три лика мужчин-дроу. Отказывать госпоже-матриарху – равно выказать высочайшее неуважение. Бойтесь оказать неуважение тёмной эльфийке, тем более настолько влиятельной.
— Амико, плащ. Ты останешься здесь. Проследи, чтобы мою комнату подготовили.
Сиреневый взгляд Амико вспыхнул искрой несогласия, но он промолчал. Умный маленький гомункул.
Провожатый усадил Терция в экипаж, освещённый зелёными фонариками дроу, и скинул капюшон. У него было породистое скуластое лицо с серебристо-серой кожей и длинные белые волосы. Зачернённые брови, веки и ресницы делали ярко-зелёные глаза прямо-таки сверкающими, как у кошки. Только спустя минуту Терций понял, что левый глаз незнакомца — изумруд, искусно повторяющий форму настоящего глаза. Он представлял собой часть сложно изукрашенной маски, почти сливающейся с кожей лица. Маска скрывала глазную впадину, часть скулы и щеки. Незнакомец слегка улыбнулся: