Сначала предположил подсознательный вымысел, потом понял, что надо себя спасать, приникнув к роднику наших общих воспоминаний, чтобы вновь услышать музыку былой весны, извлечь и оживить
в памяти верный, но забытый таинственный оттенок ТОГО чудного времени и воспрянуть духом. Ему захотелось хоть на короткое время возвращаться в теплую, яркую свежесть юности, приводить себя в состояние восторга и восстанавливать нарушенную стрессами гармоничную целостность своей души.
«По прошествии стольких лет я снова, обретя общение с вами, «уловил ликование цвета, пробудил в себе память запахов прошлого, ощутил прежнюю, невиданную мягкость, нежность, облагораживающую душу праздничность».
Сколько я пропустил сердечных минут! Зачем лишал себя всего этого?» – с грустно-радостной слезой в голосе вспоминала Кира слова друга юности. – Костик жизнь у нас свою продлевал. И напоследок, помню, пришел как за живительным глотком воздуха… У меня есть право так говорить. По своему опыту знаю, как целительно общение с прекрасным прошлым в кругу старых друзей.
Мне даже как-то показалось, что в последний год жизни он по-настоящему счастливым чувствовал себя только у нас, с гитарой в руках.
– Он знал, что приговорен? – тихо спросила Лена.
– Не знал, но чувствовал. Когда человек неизлечимо заболевает, сначала все в нем затухает, а потом вдруг появляется огромная жажда жизни. Он ярче чувствует, глубже видит, но ненадолго… Гитара затихала, умирала. Тяжко на сердце, когда не можешь помочь, когда даже доброе слово друга уже не доходит, повисает в воздухе. Этого мне никогда не забыть. Его уход был для всех нас страшным шоком. Я до сих пор до конца не осознаю, только ощущаю боль утраты. В юности были встречи, теперь все больше прощания. Я написала о нем огромную статью в местную газету. Считала это делом чести. А там целую жизнь ужали до нескольких строчек некролога. И какую жизнь!
– Боже мой, я же, оказывается, с Костиком за год до его кончины на нашей родной кафедре разговаривала. До такой степени обрадовалась! Он, как всегда, был светел, красив, обаятелен, интересен в беседе, в голосе чувствовалась полнота жизни, строил планы на будущее. Мечтал защитить докторскую. Я поняла, что он на подъеме. Мы с ним целый час проговорили, потом долго стояли на крыльце
в молчаливом душевном согласии, но я так и не рискнула сообщить ему о том, что упомянула о нем в своей книге. Вот, думала, выпущу в свет, тогда и вышлю экземпляр в подарок. Удивлю… Удивила. Окончен бал, погасли свечи. И все же я спроецировала его душу на страницы своей повести, перенесла частичку его в завтра, в будущее. Чтобы помнили. Ведь верно писал Роберт Рождественский: «Пока я помню
– я живу», – тихо сказала Алла.
– Сгорел Костик в три месяца. И талант от болезни не защитил. Все умирают вне зависимости от ранга и статуса. У всех нас
– единственный дубль. И он достойно отыграл свою роль. «В этой шахматной партии по имени «жизнь» человек не бывает победителем, смерть всегда выигрывает». Какие обстоятельства помогли уйти ему из жизни? Кто манипулировал им? Не дают мне покоя его откровения, полные противоречивой недосказанности. Почему жизнь такая непонятная штука?
Так получилось, что угасал он на моих глазах. Какая мука наблюдать, что делает болезнь с обожаемым тобой человеком. А каково было его жене? Они так были привязаны друг к другу. Когда Костика не стало, она плакала: «Как же я теперь одна, без твоего плеча... Мы теперь в разных мирах, но я чувствую, что он смотрит на меня». Надежный был, настоящий. О семье говорил: «Вы – главные бриллианты в моей короне». – Это Лера рассказала.
«Все подсознательно боятся смерти, даже те, кому нечего терять, не с кем расставаться», – подумала Лена и зябко поежилась. Чувство необратимости случившегося заполонило ее. Ей вдруг показалось, что она знала Костика давно-давно, в том далеком, которое бесконечно длиннее ее жизни.
– А какой был друг! Будто осиротел без него Володя. Многое из того, что связывало с ним крепкой дружбой, кануло теперь в Лету...
Вместе с ним ушла частичка и меня самой. Народу за гробом была тьма, сколько слез – передать невозможно. Больнее всего было родным и тем, кто знал его юным, – Кира, скрывая подпиравшее волнение, подняла глаза кверху. – Может, ожиданий от жизни у Кости было больше, чем он получил, и это его постоянно точило? Нас ведь в вузе готовили к встрече с чем-то необыкновенным. В жизни слишком много прозы, а его к солнцу тянуло, вот и сгорел до времени наш Икар.