– И по какой убийственной иезуитской логике ты любила этого гада? – требовательно спросила Мила. – Ты столько ему давала и так мало получала. Какой прок от такой любви?
– Любовь не нуждается в рациональных доводах, – выпалила Аня.
– Ты сама-то согласна с этим тезисом? – недоверчиво уточнила Лера.
– Собственно, руки у него золотые, и голова вроде бы не глупая. Был бы какой-нибудь бестолочью, бездарем, разве я пошла бы за него? Ты видела, чтобы мужчина стирал белье? А он стирал. Это уже кое о чем говорит, – пробормотала Лиля. – Что водка со слабым человеком делает! Неспособен он был рассчитывать свои силы, вот и не удавалось мне вывести наши отношения на более высокий уровень. Все, что когда-то казалось нерушимым, погибало на глазах и превращалось в ничто. Хуже не придумаешь. В голове туман, в сердце болото бездонной печали… И пошли все мои труды псу под хвост.
Случалось, говорила как нашкодившему ребенку: «Образумься. Не стыдно? Не передо мной, перед собой хотя бы. Вон твой друг Аркадий защитился, а ты свою карьеру «успешно» погубил в самом
ее начале». А он мне: «Не ставь меня в положение оправдывающегося. Подумаешь, невидаль – кандидат наук! Для полного счастья мне только диссертации не хватает». А я ему: «Не паясничай». Он молчит настороженно, ждет моих дальнейших, решительных действий – привычного разноса. И кто знает, что у него в это время на самом деле в голове?.. Справедливости ради скажу как на духу – пока не пил, хороший был.
– А может, чувство вины топило в нем все человеческое? – предположила Жанна.
– Перед кем? Не путай причину и следствие, – обиделась Лиля.
– Ты добровольно заточила себя в его слабости, любила его ради
себя. Спину ломит, в глазах двоится, а ты знай себе вкалываешь на него не разгибаясь, – сказала Эмма, оторвавшись от разговора с Аллой.
– Для себя? В таком случае я бы оставила Дмитрия и нашла бы себе что-то более подходящее: хотя бы женатого любовника. И жизнь моя было бы много проще.
– А я думала, кое-кто присочинил о тебе лишнего, пустой звон пустил,– удивленно созналась Жанна, бросая настороженный взгляд
в сторону Инны.
– Полноте, стоит ли он того, чтобы о нем спорили? – презрительно фыркнула Инна.
– Ставлю себе в заслугу, что восемь лет Дима сносно держался. Кто бы знал, какой кровью дались мне эти годы! Потом сорвался, и пошло-поехало. Солоно мне пришлось. Дружки зачастили. То за грудки друг друга хватали, то плакали пьяными слезами. Оглашали подъезд бранью, состязаясь в знании «тонкостей» устной народной речи, в грязь меня втаптывали, отвратительно поносили. Да и опохмелившись, говорили язвительно туманные мерзости. А ему хоть бы что… не защищал. Потом сам стал честить в господа бога и в эту самую мать-перемать. Не понимал, что боль, вызванную обидными словами, трудно унять, что клевета ранит, даже если слышишь ее из уст глупца… Пьяным только и мог убогие порочные фантазии осуществлять, всякие пертурбации устраивать, чтоб не скучала. Бывало, осатаневший, дубасит, будто повинуясь чьей-то недоброй воле, ночью в дверь, соседей поднимает. В печенках у меня этот пьяный гвалт. Я ему хвоста накручу, всех успокою… Глаз да глаз за ним был нужен…
Он бузит, а я чувствую за него виноватой перед детьми, мне нестерпимо неловко за его мат. Ну был бы диким, безграмотным. И образованным, когда они во хмелю, культуры недостает… И я сама не своя, не будучи в состоянии разделить их «мнение», проводила за милую душу «разбор полетов» со скалкой и с забористыми, грубыми фразами. Без постыдного мата, конечно. Одним словом, глаза бы мои их всех не видели, уши не слышали. Тяжело нести чужие грехи.
Не раз подвергалась с их стороны физическому насилию, но не на ту напали. Не избежали они моих тумаков и затрещин, раздаваемых с диким ожесточением. Влетало им по первое число. Потеха! Еще зевак охочих до зрелищ распихивала, разгоняла. Они, как водится, не пропускали ни одного «концерта». Насилу отрывала от двери любителей таких ярких представлений. Чего стоил один сосед Иван! И смех, и горе.
– Юмор со слезами на глазах. Гоголь точно подметил: «Истинный юмор тот, в котором сквозь «видимый миру смех» струятся «незримые
миру слезы». Я поняла эти слова еще в школе, когда выслушивала анекдоты о неудачной семейной жизни.
– Очень точное изречение, – поддакнула Жанна Инне.