Я все думала: «Почему он больше не чувствует ко мне ни страсти, ни нежности, ни уважения? Не интересуется тем, что я делаю, о чем думаю. Ведь все это было до свадьбы. Не играл же он роль влюбленного только для того, чтобы жениться? Почему у него нет желания что-то изменить в наших отношениях? Мои слезы его не трогают…» Второй раз замуж пошла от тоски. Но теперь я уже жила в предвидении легко предсказуемых последствий… В жизни все гораздо прозаичнее. Нам надо вовремя выбрасывать из головы романтику, чтобы легче переносить удары судьбы… – в безнадежной тишине добавила Рита.
Ее печальные черные глаза в этот момент отсвечивали лилово-синим, как цейсовские линзы современного прибора, что придавало
ее лицу особую обреченность. Взгляд был мучительно и напряженно прикован к одной точке, чуть выше экрана телевизора.
– Что до тебя, дорогая, то вот тут оправдания тебе нет! Потребовалась следующая попытка. Хотелось надеяться, верить. Изголодалась, тепла захотелось… И перед этим вывернула душу как карманы. И к чему это привело? Опять обожглась. Такая вот странная подробность… Все мы крайне падки на гормон счастья. Только «наука побеждать» нужна не только в армии, – сказала Жанна. – Знаешь, как у меня на родине старики говаривали? Получила свою порцию счастья и больше не вымаливай у Бога. Разобидится.
– Выразительный, предельно четкий, безупречно-убедительный комментарий, – обронила Алла. И Рита поняла, что Аллу тоже интересует и беспокоит ее судьба.
А Кире дневник Ритин припомнился. Рита сама давала ей читать его в минуты грустных откровений.
Она писала о первом муже: «Увидела тебя в поезде слабеньким
– ты не в силах был бороться со сном и заваливался на сидящую рядом немолодую женщину, – и тепло разлилось в груди. Так вдруг захотелось быть на ее месте, шептать «люблю», оберегать от всех предстоящих бед, идти рука об руку. Быть единственной для единственного. А в данный момент защитить от тетки, которая сердито сбрасывала твою голову со своего плеча. (Она не женщина, она не мать!) Говорят, надо слушать свой внутренний голос и подчиняться. И я поверила».
«Мое чувство к тебе просто и естественно, как приход весны, как восход солнца, как запах цветов… Это состояние милостивого просветления объединяло меня с лучшей частью прекрасного мира, где каждое слово значимо, где каждый жест говорил о любви».
– Помнить можно и за плохое, – каким-то посторонним голосом произнесла Аня. Сказала, как выдохнула из себя что-то тоскливое.
– Не задевая самолюбия! Непростительное легкомыслие уравнивать в правах ангела и демона. Не мечи икру. С чего это ты вздумала мужа жалеть? Напыжилась! Он-то жестко тебя задевал, и я что-то не заметила, чтобы при этом горевал. Отчетливо помню, как при мне тебя оскорблял и третировал, устраивал сцены, кричал, простирал вверх руки да еще имел наглость называть свои грубости шутками. Он же чудовище! Тоже мне – моду завел! Юмором разряжают градус нервной обстановки, но не оскорблением и унижением человеческого достоинства. Подфартило – нечего сказать! – вспыхнула Инна. – Усвой простую истину: он был желчный, грубый, ни в грош тебя не
ставил. Все норовил уколоть. Он убежденный противник равенства мужчин и женщин. Он же спал и видел, как бы припахать тебя. На фиг ему твои тонкие психологические переживания. Не стал он их препарировать и филигранно оттачивать. Не знал он и не хотел знать, что равновесие добродетели и красоты возможно только в отсутствие стрессов. К тому же в молодые годы мужчин больше интересует наше тело, чем образ мыслей. У них, видите ли, в это время преобладает культ красоты и наслаждений… Я же знаю их вдоль и поперек.
– Как я устала слышать этот идиотский довод. Не все мужчины такие, – с непередаваемым отвращением дернула плечами Рита.