ее порог по принципиальным соображениям. Видеть не хочу…
– Мстительная божественная Диана! – удивилась Жанна. – А как же катарсис, самоочищение?
– Никто не знает, на что способен человек, когда задевают его самолюбие, когда его медленно умерщвляют, – мрачно заявила Рита.
– Надо было обратить свой пылающий взор на мужа, – с вызовом заметила Инна.
– Он – следствие, мать – причина, – жестко ответила Эмма. И добавила:
– Пусть вокруг нее прыгают те, кому она делала добро… Правда, не знаю таких, потому что она себя только любит, а других заставляет себя любить. Но кто же насильно станет любить? Если только вид делают... Нет, я понимаю, она мать Федору, он обязан о ней заботиться. Я не собираюсь этому противиться. Сама постоянно напоминаю ему, мол, не забудь то, захвати это… Но я знаю, что даже теперь она была бы рада, если бы ей удалось насолить мне… Любить ее меня никто не заставит.
– Похоже, не дождаться тебе от нее припадков старческой любвеобильности или хотя бы безразличия, – сказала Жанна.
– Я свекра еще застала в живых. Хороший был человек. Тоже, бедный, изнемогал от ее «любви». Раз Бог таких эгоистов не наказывает, мы сами должны это делать, чтобы другим неповадно было издеваться над ни в чем не повинными. Для всех должно приходить время платить по счетам. Я не прощаю ее. Пусть подумает, как жила.
– Говорят, непрощенные на том свете очень маются, – тихо сказала Жанна.
Эмма не услышала ее или сделала вид, что не услышала, и продолжала свою печальную исповедь:
– Мое детство было безрадостным по вине мамы. Но так уж неудачно складывались обстоятельства ее жизни. Она сама из-за этого жутко страдала. Я давно ее простила. А свекровь намеренно издевалась надо мной. Как говорится, г… готова проглотить, если мне от этого станет плохо. Поначалу по своей наивной искренности и открытости я безоглядно принимала все ее советы и часто попадала впросак или делала что-то в ущерб себе, после чего погружалась в самообвинение и самобичевание.
Сначала свекровь показалась мне даже деликатной. Она открыто не выказывала своей неприязни ко мне. Первое время выглядела доброжелательной. А сама мои положительные черты оборачивала неприглядными: вежливость – подхалимажем, доброту – слабостью и зависимостью, экономность – жадностью. Выставляла меня за моей спиной то равнодушной, то расчетливой. Любой мой поступок объясняла только низменными мотивами. «С правдой на лице» лгала. Свихнуться можно. Представляешь, по ее мнению, причина вежливости – страх. Получается, если человека не боишься, то ему можно как угодно грубить? Богатый и независимый по определению должен быть хамом? А как же интеллигентность, респектабельность? Еще пример. Я в праздники не оставалась в компании сотрудников, домой, к семье торопилась, а свекровь утверждала, что будто бы я успевала сбегать «налево». Компрометировала меня ложью. По себе, что ли, всех градуировала? И Федора сделала насквозь лживым.
– Разгромила, разделала свекруху под орех! Наверное, она слышала изречение Геббельса. Он утверждал, что ложь, повторенная несколько раз, становится правдой, – заметила Инна.
– Она намеренно создавала в сыне гадкое представление обо мне, вызывала в нем досаду, разочарование, непонимание. Внушала ему чувства недоверия, ревность. Сама «запускала» сплетни, а другие довершали ее черное дело, доводя их до сведения моего мужа. А потом еще и она, будто бы защищая сына от «нелепых слухов», старательно,
с подробными комментариями рассказывала ему о них. Интриганка. Ведь говорят же, что самый короткий путь для достижения гадкой цели – ложь. Вот она с успехом и пользовалась ею.
– Источник сплетен быстро забудется, а смысл и дурная слава останутся, – объяснила суть «явления» Лера.
«Так и стоят у меня перед глазами юные, распахнутые миру, чистые глаза Эммы», – подумала Лена.
– Угар беспричинного дозволенного зла заражает, – расчетливо-непринужденным тоном заметила Инна.
– Ты прозорлива как Кассандра, – поняв ее тонкий намек, усмехнулась Эмма. – Никогда я не стану такой, как моя свекровь. А ее я просто игнорирую и не прощаю. И это, с моей точки зрения, самое сильное наказание.
«Эмма всегда была такая строгая, правильная, скромная. Обидчивое упрямство придает ее лицу отпечаток твердости или она на самом деле сделалась железной леди? Только зачем она сразу взяла обвинительный тон?» – подумала Жанна.