– …Разве Федор не ушел от вас? – деловито и заинтересованно осведомилась Инна. Ей показалось, что Эмма ждет этого вопроса.
– От таких жен не уходят. Его слова, – с гордым вызовом ответила та.
– Почему сама не оставила его, узнав о предательстве? – спросила Жанна.
– А зачем она должна себя наказывать за то, что делал он? – возмутилась Инна.
– А почему она должна мириться с изменами? – рассердилась Жанна.
– А ты сама сообрази.
– Сначала я терпела в меру отпущенных мне сил и старалась не показывать виду, потому что считала, какие бы неурядицы ни случались в семье, на детях это не должно отражаться. Плакала ночами тихо, сдержанно, горю воли не давала, на замок сердце при детях запирала, считалась с их нежной психикой. А когда они узнали, то ради сына. Дочери были за развод. Дважды я пыталась уйти, но сынок
говорил: «Мне нужен отец. Потерпи, перебесится». И я соглашалась, очень рассчитывая на его поддержку.
А Федор продолжал развлекаться и нагло издеваться надо мной.
Я же с грехом пополам проглатывала одну его горькую пилюлю за другой… Внешне я была как сомнамбула, а в сердце плач всё громче и отчаяннее… И все-таки именно нарастание болезни вывело меня из состояния заторможенности, подхлестнуло, заставило взяться за ум.
«Эмма привыкла подавлять свои чувства. Но если вдруг вскипит или вспыхнет, «то берегись вся окрестная милиция», – с улыбкой подумала о сокурснице Лена.
– В характере русской женщины наряду с терпением неприкасаемость… А когда тяжело, неизлечимо заболела, куда уж было уходить? Диабет – нешуточное дело... Вот ты, Алла, говоришь, что в семье супруги шлифуют и оттачивают чувства. Уж не знаю, что мой муж шлифовал… – зло добавила Эмма. – Я с тридцати пяти лет на полном «самообслуживании», а Федор после шестидесяти обо мне вдруг вспомнил, когда уже вовсе ни на что не был способен, да еще обижался, непонимающе смотрел на меня, когда я отказывалась делить с ним постель и презрительно бросала: «Бегу, спотыкаюсь…» Он был противен мне в своей убого-ущербной похотливости.
– В женской мудрости много печали, – промолвила Лена.
– И это называется, сумела победить обстоятельства? Но какой ценой! – возмутилась Инна.
– Помню наши диспуты с Федором. «Ты презираешь меня с высоты своей добродетели? Меня ни молчанием, ни слезами, ни болячками не проймешь».
«А ты торжествуешь, упиваешься своей властью над больным человеком? Такова твоя система ценностей?..»
«Тошнотворно, противно…», – заерзала на стуле Лера, намереваясь выйти в коридор.
«Бедная, прошла все мыслимые и немыслимые испытания на верность, на прочность и терпение. Неожиданная, обнаженная откровенность – результат болезни. Понять Эмму можно…» – подумала Лена.
– Ты Федора ненавидела?
– Нет. С ненавистью долго не проживешь. Презирала… Я уверена: он не будет вспоминать обо мне с грустью или тоской, как и его мать о своем муже. Мы для них – отработанный материал.
В комнате стояла напряженная тишина. Лена испуганно смотрела на бледное лицо Эммы, на ее дрожащий подбородок. Она боялась нервного срыва. «Как хорошо, что я была избавлена от длительного горького опыта ревности», – думала она.
А Эмма вдруг Галиного мужа вспомнила. «А ведь он тоже мучился,
с ума сходил. На «сходке», будучи нетрезвым, как-то пожаловался, мол, чего только не передумаешь… кажется, убить готов, растерзать, в пепел превратить и развеять. Но как до дела… не можешь. Оказывается, это трудно… А утром ночные бредни спадают… встаешь и опять на работу идешь... и будто живешь… Но все равно никак нельзя, чтобы оружие было где-то рядом. А вдруг минутное затмение и – вся жизнь напополам…
Но Галка не виновата в мнительности своего мужа. Он культивирует в себе ревность, а она страдает. Пусть не распускается, в руках себя держит... А я разве виновата в слабости Федора?.. Помню, Галя внушала своему сыну Игорьку, чтобы никогда не верил сплетням, мол, их выдумывают люди, заинтересованные в крахе твоей личной жизни или бизнеса, мол, это происки недоброжелателей; составляй собственное мнение о людях, тогда будешь успешен и здоров».