В общем, мне оставалось только поражаться пустоте сердца мужа, его примитивному пониманию любви, его дикому эгоизму. Он никогда не понимал, что мне бывает очень тяжело, что я нуждаюсь в помощи, в утешении. Он воспринимал человека только в связи с тем, что можно от него получить. Ни сочувствия, ни жалости. Ведь как специалисты говорят: никакая обработка не скроет, какой породы дерево. Так и человек: сколько ни лакируй, его гадкое нутро все равно вылезет наружу… И подвернулся же он мне на горе горькое! Много ли мне тогда надо было: поразил исключительностью, благородством, отыскал созвучие душ, закружил весельем. Старше, опытнее был. Это только кажется, что этого мало.
Он был моим единственным мужчиной. Меня оскорбляло его неуважение. Его душа, к которой мне было не прикоснуться, всегда оставалась чужой. В минуты тоски мне казалось, что я его никогда по-настоящему, доподлинно не знала. Дети выросли, а он все продолжал куролесить. Он из тех, которые никогда не говорят «нет». Какое количество лжи и подлости от близких людей может вынести человек? Иногда мне казалось, я доходила до предела своих далеко не безграничных возможностей… У нас было все что угодно, только не семья. Как поется в песне: «из горького горя я счастье свое добывала».
Лера ударилась вдруг в рассуждения:
– …С годами свежесть ощущений притупляется. Чувства надо освежать. К тому же правильные люди по большей части скучноваты, а интересные, полные жизни нередко переходят границы добра и зла, ввергают свои семьи в несчастья. Во всем нужна мера. Я в этой связи случай вспомнила. Были мы в гостях у моих деревенских родственников, и мой муж не захотел есть вареную курицу, приправленную только деревенским ароматом. Если ел до этого жареную, с массой пряностей и всяческих приправ, вареной не хочется. Наверное, твой
муж думал: «Зачем мне нужна женщина с устаревшими идеалами скромности, нежности и трудолюбия, если с «перчиком» намного вкусней. Нормы морали придумали слабаки…»
– Ты права. Есть женщины добрые, открытые. Такие ему неинтересны. Есть женщины без сердца. Порок притягателен… Как-то в квартиру не смогла войти. Мысленно взбесилась: «Есть где разгуляться в четырехкомнатной квартире. Раздолье, хоть полк баб приводи...
Жри свою виагру! Может, скорее издохнешь. (Женщины дружно вздрогнули.) Прости меня, Господи», и ушла к соседке, – резко отреагировала Эмма на рассуждения Леры. – Муж сокрушил мою волю. Сначала я плакала. А ему нравилось меня мучить, он чувствовал свою власть надо мной. Много раз замечала, что он расчетливо дразнит и злит меня. Позже страдала, но гордо молча переносила боль. А он все равно продолжал уязвлять, унижать пренебрежением, упиваться своей жестокостью. Похоже, это его забавляло. И тогда на ум мне приходила соседская девочка-даун, которая с восторгом наблюдала растерянность людей, облитых ею из окна помоями… Он до сих пор, когда ходит по дому, чтобы не наткнуться, обходит меня точно так же, как шкаф или стул, не глядя. Он вообще не смотрит на меня, если не обращается по делу. Да и в этих случаях часто спрашивает, будто не видя меня, думая о чем-то другом.
А ведь было время, когда я считала его недостойным себя. Вокруг меня кружило много обожателей. Я прерывала знакомства по своему усмотрению, мягко убеждала в ненужности дальнейших встреч… Ума не приложу, чем присушил? Просто одно к другому в нем все удачно было пригнано и припорошено… И вон как все обернулось: я глаза мозолю, скуку нагоняю; мной пренебрегают и на привязи держат с холодным удовольствием. Никому не дано разобраться в человеческих пристрастиях… Сплошные противоречия и непонимание между мужчинами и женщинами.
Эмма говорила жестко, сухо, почти черство, будто не с нею это все было, будто никогда не любила, не жалела, не терпела. «С гордым сознанием собственной безупречности и даже превосходства», – ядовито подумала Инна и тут же устыдилась своей ехидной мысли: «Кому завидую?» И все же не смогла не съехидничать, пусть даже про себя: «Боялась продешевить, вот и нарвалась».
«Нет в жалобах Эммы и следа заносчивых обид. Ее горячность, ее негодование полностью овладевают мной. Она близка мне силой убежденности. Я вижу всё с нею происходившее ее глазами», – думала Лена.