Видела я, как один кот пытался насильно завладеть кошкой. Как она защищалась!.. Вот и вся подоплека моей неуверенности. Не горела желанием встречаться с мужчинами. Всегда была до странности нерешительной, колебалась по малейшему пустяшному поводу… – говорила Аня, совсем не заботясь о том, чтобы ее слушали и понимали.
Словно для себя говорила. Это несвойственно педагогу... Хотя если только от одиночества.
– Да и вообще я была молчаливая, медлительная. Еще эти очки…
А теперь вот ворошу в памяти то, что откладывала в дальние укромные уголки… Ведь не глупая была – правда же? – только робкая,
– бормотала Аня, то ли споря с собой, то ли оправдываясь.
– Не наговаривай на себя, – осторожно прервала ее тоскливый монолог Кира. – Не знаешь ты себе цену. Скольким детям определила жизненный путь, скольким подарила маленькие лучики надежды. Ведь, даря им радость, ты же чувствовала себя счастливой?
– Дети и искусство – вот два главных вектора моей жизни, две причины быть счастливой, – подтвердила Аня. – …Боялась я грубой власти мужчины. Не умела и не хотела притворяться, врать, льстить. Ради чего? Не у многих подруг-учительниц были счастливые семьи. Как-то ночью по телевизору слушала Познера. Он очень сочувственно говорил о женщинах: «Высшее право человека – право на жизнь, а у нас в России каждые сорок пять минут в семье убивают одну
женщину. За год у нас уничтожают женщин больше, чем за десять лет погибло мужчин на войне в Афганистане. Поражает и вызывает уважение их сопротивление всеобъемлющей силе и неконтролируемому праву над собой». Я была в ужасе. Вот не знала и не так переживала. А сколько женщин умирает медленной смертью, живя
в постоянном, целенаправленном унижении? А всё наша нищета. Какой уйти некуда от мужа, какая боится одна детей не прокормить. И всё это вместе взятое…
– Ой, Аня, не надо, мне дурно, – простонала Жанна.
«Какая-то Жанна легковесная. И нашим, и вашим, – с неприятным чувством подумала Аня. – Но это лучше, чем быть напичканной злословием, завистью и раздражением».
Прошло несколько минут, и Аня снова сидела с печальной задумчивой улыбкой и с мыслями, далекими от разговоров подруг.
– В детстве, несмотря ни на что, мы жили мечтами. Они заполоняли нас полностью и поглощали все обиды, неудачи. Мы не думали
и не гадали, что во взрослой жизни можем быть поразительно несчастливы. Такое не укладывалось в наших головах. Нас не готовили к подобным поворотам судьбы. «В будущем нас ждет только любовь, успех и радость. Мы все сделаем, чтобы быть счастливыми», – говорили мы сами себе и верили в это. А вышел пшик, – грустно, с мягкой иронией в голосе подытожила Лиля. – Видно, мы, детдомовские идеалистки, не познав в детстве жизненного опыта родителей, были недальновидны, не умели строить взаимоотношений в своей семье и по определению не могли быть истинно счастливы.
«У меня никогда не было возможности просто поболтать с подругами. Беседы, конечно, случались, но все больше по делу, по строго определенной теме. А ведь в этой болтовне есть что-то… облегчающее, успокаивающее… Пора на пенсию?» – усмехнулась Лена.
– Дорогие физики, что за манера во всем стремиться к обобщениям! Привыкли в философии: «от простого к сложному, от единичного к общему». Хватит шельмовать мужей. Не надоело воду в ступе толочь? Сместите акценты. Далеко не всегда во всем бывают виноваты мужчины, – сдержанно улыбаясь, возразила подругам Кира.
– Некоторые из нас за отдельными больными и хилыми деревьями не замечают добротного леса.
– «В истории человечество ищет не пепел, а огонь». Во всем надо искать огонь, – спокойно сказала как изрекла Алла.
– Ты, Кира, усомнилась в моих и Лилиных словах? Так ли это на самом деле? Не заносись, – вспыхнула Инна.
– Может, уточнишь свою мысль? Или, как всегда, наобум Лазаря… – сузила глаза Кира, обидевшись на последнее замечание.