Было очевидно, что и Минна положила на него глаз, хотя и пребывала в глубоком отчаянии. Я чувствовал, что потребуются чрезвычайные меры, чтобы увести ее от ворот смерти. Я пустился во все тяжкие, совершенно не заботясь о том, имеют ли мои слова какое-либо отношение к действительному положению дел: «Он мне сказал совершенно конфиденциально, что был бы рад вступить с тобой в переписку. Понимаешь, у его жены мозги куриные, да ты и сама это, наверно, заметила. Ему отчаянно нужна умная, чувственная женщина широкого кругозора, с которой он мог бы делиться своими идеями».
Минна явно была ошеломлена, но, естественно, и лесть не оставила ее равнодушной. А как бы отнеслась к этому фрау Флисс, поинтересовалась она. Очень плохо, ответил я, и поэтому она не должна об этом узнать. Впрочем, что уж такого крамольного может быть в платонической переписке? Минна не сразу, но все же согласилась, что ничего крамольного в этом нет. Если это к тому же действительно ему поможет… Непременно поможет, заверил ее я. Любому представителю нашей профессии, изучающему отношения между полами, необходима понимающая слушательница.
Мы ударили по рукам. Я сказал, что в своем очередном письме к Флиссу сообщу о ее согласии. Он вложит в ответное письмо ко мне запечатанное послание к ней, а я могу отправить ему ее запечатанный ответ в своем конверте.
Когда она вышла, пообещав не делать больше глупостей, я принялся ходить взад-вперед по комнате. Я был очень взволнован. Я не знал, нужно ли посвящать Вильгельма в мой план, попросить ли его написать несколько комплиментарных писем моей впавшей в отчаяние свояченице, или нет. Вскоре я решил, что об этом не может быть и речи, — его нравственные устои были незыблемы.
Следующие несколько дней я наблюдал за Минной: в ожидании письма она была приятно взволнована. Я написал ей письмо от него, постаравшись, чтобы в нем было побольше комплиментов. Она с безразличным видом взяла у меня конверт и отправилась прямо в свою комнату.
На другой день она принесла мне ответ. Я вскрыл ее письмо поздно вечером в своем кабинете, еще не отойдя от дневных грез. Каким выразительным и теплым было ее письмо! Переписка с ним доставит ей огромное удовольствие, если только он уверен, что в таких отношениях нет ничего предосудительного.
Флисс ответил соответствующими заверениями, сопроводив их новыми комплиментами ее владению пером и недюжинному уму. В последующие недели и месяцы их переписка стала более свободной и раскованной. Он просил ее рассказывать ему о ее сновидениях, и она описала ему несколько своих совершенно удивительных снов. Затем Флисс очень-очень деликатно намекнул ей на сексуальную подоплеку некоторых бытовых подробностей ее сновидений. Это ее совершенно не шокировало, напротив, она охотно согласилась с таким толкованием и предложила новые факты и интерпретации. Я узнал о ее первом, неполном сексуальном опыте с Шенбергом и о склонности к мастурбации. Флисс в ответ заверил ее, что мастурбация совершенно естественное и безвредное занятие.
Если я спрашивал у Минны, как ее переписка с Флиссом, она лукавила, отвечая, что ей это приятно, но письма носят чисто деловой характер.
Хотя я и не был соблазнителем, но мало-помалу умудрился эпистолярно соблазнить Минну; делалось это ради ее же блага, и теперь все вокруг открыто говорили, как она ожила и расцвела в Вене и как венская атмосфера идет ей на пользу. Наконец настал день, когда Флисс попросил ее мастурбировать, думая о нем. В двух следующих письмах она уклонялась от ответа, но потом уступила.
Флисс с женой собирались вновь посетить Вену. Он написал Минне, что встреча с ней будет для него одновременно восторгом и мучением. Он не может предать свою жену Иду, пытаясь устроить свидание наедине, а в присутствии всех остальных они не должны ни единым взглядом выдать существующую между ними связь. Если Фрейд узнает о том, как далеко зашла переписка, он будет разъярен.
Они приехали. Я всегда радовался встречам с Флиссом. Как и обычно, он был очень обходителен с Мартой и Минной. Та мучилась, но держала себя в руках. Я знал, что она страдает, видя, как я увожу Флисса к себе выкурить по сигаре и побеседовать, а ей приходится слушать болтовню Иды Флисс о ее ребенке (они с Мартой «разделили» беременность; я представлял себе ребенка Иды своим, а нашу дочь, Анну, ребенком Флисса; это нас еще больше сблизило).