К тому времени она уже знала, насколько можно доверять арийским богам света.
Мне удалось немного помочь ей деньгами. После смерти мужа она решила вернуться на родину. Дважды я получал от нее весточку. В первый раз она писала, что занимается психоанализом с детьми и работает с Лурией{58}, о котором отзывалась довольно тепло, а старшая ее дочь учится по классу виолончели в Московской консерватории. Для Шпильрейн музыка значила очень много. Минна однажды видела ее на симфоническом концерте: Сабина все время сидела с закрытыми глазами и экстатическим выражением на лице. Я не стал говорить Минне, что Сабина, вполне возможно, закрывала глаза для того, чтобы не видеть, как испражняются оркестранты и дирижер…
Последнее письмо пришло от нее в тот самый день, когда гестаповцы нанесли нам визит; как раз тогда они попросили меня написать заявление о том, что с нами обращаются корректно, на это я заметил, что мог бы рекомендовать их кому угодно. Сабина писала мне, что приехала на несколько дней в Киев. Она вспомнила обо мне еще и потому, что встретила другую мою пациентку, каким-то образом связанную с Киевским оперным театром. Она думала, что мои уши сгорели бы со стыда. Тон письма был веселым, но ближе к концу словно прозвенела зловещая нота: Сабина сообщила, что трое ее братьев работают на фабрике по изготовлению мороженого. Это звучало вполне невинно; насколько мне известно, русские любят мороженое, но такое занятие для образованных людей было явно неподобающим, и я вспомнил сон Сабины, в котором мороженое было образом смерти. Ее младший брат однажды уронил в снег вафельный рожок, а их отец выпорол его так, что мальчик потерял сознание.
Хотя вполне вероятно, что я воспринял случайно оброненное замечание в столь зловещем свете из-за наших неприятных визитеров. Очень может быть, что ее братья и в самом деле счастливы, занимаясь изготовлением мороженого.
…Нет, конечно же, я не писал за Флисса письма к Минне! Когда их переписку опубликуют, ты убедишься, что эти письма подлинные. Еврейская шутка. Я, чувствуя ответственность перед семьей, просто читал их, когда они попадали ко мне!
…Или не читал. Кто может быть уверенным в том, что происходило в прошлом? Те события происходят в иных местах, в стране, где свирепствует цензура.
глава 10
Кажется, я уже упоминал о проститутке, которая улеглась со мной у входа в парк. Много лет спустя я обнаружил, что она была вовсе не проституткой, а не кем иным, как императрицей Елизаветой. И я был не единственным ее «клиентом». Страдающая фамильным безумием (впрочем, все баварцы — сумасшедшие), она имела привычку шляться одна по городу, одетая в одно лишь платье на голое тело — без нижнего белья и чулок. Когда император спросил ее, какой подарок желала бы она получить на именины, она ответила: «Полностью оснащенную психушку».
Но такая психушка у нее уже была! Империю переполняли смерть и безумие. От разноцветной одежды Франца Иосифа отрывали кусок за куском.{59} Сначала его богатейшие провинции в Италии и Германии; потом его возлюбленная Елизавета, самая красивая женщина Европы, сходит с ума и почти перестает принимать гостей. Затем его единственный сын и наследник Рудольф в венском лесу, в охотничьем домике в Майерлинге, по взаимному уговору сразу после соития убивает себя и свою любовницу.{60}
«И чего тут можно было ждать? — говорит мама на своем безумном идише, вытирая глаза и хлюпая носом. — С папашей, который проводит по восемнадцать часов в сутки за письменным столом, словно какой-нибудь клерк, и с сумасшедшей мамашей. Нужно было ради сына держать себя в руках. Вот теперь пусть сходит с ума сколько угодно».
Какой-то псих или кто-то в этом роде в 1881 году во время спектакля «Сказки Гофмана» поджег театр «Ринг» — погибло четыреста человек. Я собирался пойти на этот спектакль со своей невестой Мартой, сестрой Анной и братом Марты, но что-то нам помешало. Здание оперного театра перестроили в фешенебельный многоквартирный дом, получивший название Suhnhaus, или Дом Искупления, и мы с Мартой поселились там после свадьбы. Арендная плата была мне не по карману, но я хотел показать, что не суеверен. По той же причине я запретил Марте зажигать свечи на шаббат в нашу первую брачную пятницу.