— Она проникает в мою комнату, потому что там она чувствует себя уютно! Она делает это не ради меня, хотя мне и приятно ее присутствие. Женщина должна быть такой, как моя красивая белая кошечка. Хотя, впрочем, когда такая холодная женщина вдруг вспыхивает страстью к мужчине и решает соблазнить его, она может спалить все вокруг.
— Вы имеете в виду Марту и Филиппа Бауэра, — говорит она.
— Да.
Бауэр. В биографиях будет много всего сказано о Брейере, но ничего о Бауэре, разве что в связи с моими наблюдениями за его дочерью Идой («Дорой»), Хотя Бауэр причинил мне несравненно больше хлопот.
— По словам Феликса Дейча, который делал мне операцию, — говорю я. — Ида Бауэр теперь обучает аристократов бриджу. А в партнершах у нее… Отгадайте-ка, кто? Фрау Зелленка! «Фрау К.»! Бывшая любовница ее папаши!
Фрау Лу откидывает назад голову, заливаясь веселым смехом; ее волосы блестят при свете свечей:
— Бог ты мой!
— Так что две эти лесбиянки наконец-то сошлись! Супруг фрау Зелленки благополучно умер, а муж Иды повредился мозгами после ранения на фронте. Некоторое время Дейч лечил ее от шума в ушах и головокружения; она чувствует себя виноватой из-за того, что на нее свалился вовсе ей не нужный груз ответственности за мужа.
Ее смех принимает серьезное, сочувственное выражение.
— Наверное, ей нелегко приходится. Сколько боли в любви, но кто может прожить без нее. — Фрау Лу цитирует в собственном переводе строки из Мандельштама — поэта, с которым встречалась во время последнего посещения своей родины — Петербурга, нынешнего Ленинграда, куда ездила со своим любовником Рильке и мужем Андреасом. По ее словам, они проговорили с поэтом всю ночь напролет, и отдаленные раскаты Гражданской войны сотрясали окна его квартиры. — Его стихи пронизаны скорее томлением по Эросу, чем по Танатосу. Особенно меня очаровывает и печалит строка: «И море, и Гомер — все движется любовью»{69}.
Перескакивая с одной мысли на другую, фрау Лу говорит теперь о близости ануса и гениталий. Продукты ануса ассоциируются со смертью, а гениталий — с жизнью. Ей нравится думать о том, что жизнь и смерть близки друг другу, а их разделенность — чистое заблуждение. Я морщу лоб, но тут же спохватываюсь — ведь это же Лу говорит — и улыбаюсь.
В ресторане, кроме нас, никого не осталось. Официанты держатся поблизости, вежливо давая понять, что нам пора уходить. Попросив счет, я интересуюсь у Лу, как у нее идут дела с Анной. По моей просьбе она проводит с ней сеансы психоанализа.
— Она необыкновенная молодая женщина, — отвечает Лу. — У нее все в порядке.
— Она и в самом деле неизлечимая лесбиянка?
— А вы к какому пришли выводу?
Официант приносит ей соболью шубу, и она, не поднимаясь с места, накидывает ее на плечи.
— Трудно делать выводы, когда речь идет о собственной дочери.
Она рассеянно вынимает сигарету из золотого портсигара; официант подбегает и дает ей прикурить.
— Спасибо… Да она, кажется, сильно симпатизирует этой Еве Розенфельд. Очень сильно. Видите ли, мой дорогой, она — это вы. А поскольку все объекты вашего желания почти без исключения принадлежат к женскому полу, то что же удивляться тому, если она отвечает той же мастью. Ух ты, метафора, рожденная игрой в бридж! Тем не менее она показала мне рассказ, который написала во время вашей поездки в Рим. Вы знали, что она пишет?
Я отрицательно качаю головой.
— Она писала у себя в комнате, отправляя вас спать после обеда. Ее рассказ очень похож на эти онанистические волшебные сказки ее юности, только гораздо мощнее в сексуальном плане, и опять же она предстает в виде героя-мужчины, но тут уж нет никаких сомнений: он — это вы. Ведь на самом деле она — ваша жена! Дочка-жена! Но есть и обнадеживающие признаки. Отвечая на ваш вопрос — я не знаю!
Официант с легким поклоном забирает тарелку с банкнотами. Целая куча денег за такую мизерную порцию еды; впрочем, положение улучшилось после заключения перемирия{70}. Сдачи не надо, говорю я; мы с фрау Лу встаем. В полный рост (соразмерный ее пышным статям оперной дивы) она поистине великолепна!
— Я очень вам благодарен, — говорю я, помогая ей надеть шубу.
— Ну что вы, я получаю огромное удовольствие. Она обворожительна. Мы с ней прекрасно ладим.
Вечер теплый и приятный, и мы решаем пройтись пешком. Она берет меня под руку и поддерживает во время нашей неспешной прогулки.
— Как Марта? — спрашивает она.