Уже много лет она не называла меня по имени — так нежно, так любовно.
Я ощущаю ее гениталии под узкой и длинной голубой юбкой; чувствую, что и она ощущает их. То есть, если называть вещи своими именами, — пизду. К этому непристойному слову мы прибегали раньше в самые страстные моменты, и теперь мы снова им пользуемся.
Она выплывает из магазина; ее провожают восхищенные взгляды.
Как она сумела помолодеть на десять лет за эти несколько дней?
И все потому, что она снова влюблена в меня. Она снова испытала страсть.
И вдруг я осознаю, что и сам влюблен в нее, что, совсем как прыщавый мальчишка, испытываю перед ней благоговейный трепет.
Я рассеянно заплатил за книгу, но забыл ее взять — меня окликают. Я оказываюсь на улице и под теплыми солнечными лучами прихожу в себя; хотя я не большой любитель вина, но сейчас думаю — а не выпить ли нам сегодня немного. Надеюсь, наши гости Кофманы не засидятся.
Кофманы вот уже четыре года наши соседи. Марта Кофман — моя бывшая невеста. Мы оба были потрясены, встретившись на лестнице в первый же день после их переезда в наш дом. Ее муж — богатый фабрикант. К тому же он малообразован и грубоват. В их роскошно обставленной квартире царит какая-то холодная атмосфера.
Мы два раза в год ходим друг к другу в гости. Этого вполне достаточно. Сегодня день рождения Кофмана, и они должны прийти к нам на ужин. Я был несколько удивлен, когда Анна предложила пригласить их на празднование его дня рождения и купить ему какой-нибудь маленький подарок; она напомнила мне, что на мой день рождения они подарили мне гардению, мой любимый цветок.
Являюсь домой ближе к вечеру — Анна готовится. Она полуодета; подхожу сзади и обнимаю ее. Она прижимается ко мне, ее щека касается моей бороды.
— Чудесные духи! — Накрываю ладонями ее груди.
— Не сейчас! Попозже. Тебе нравится? По-моему, замечательный подарок. Как ты считаешь, герру Кофману понравится?
— Не сомневаюсь. Такой великолепный переплет. Он любит дорогие переплеты.
Я ласкаю ее сосок, и он набухает.
Наша горничная Жозефина наливает мне на кухне чай, я направляюсь в свою приемную. Она находится в мезонине и изолирована от остальной части квартиры; здесь мое прохладное святилище, уставленное старинными статуэтками. Ласкаю рукой гипсовую Градиву{75}. Эта изящная женщина с величавой походкой превратилась в Анну. Все богини — Венера, Афина, Исида — превратились в Анну. Радуюсь тому, что мой единственный назначенный на сегодня пациент простудился и не придет. Открываю тетрадь; беру перо и кладу его обратно; хочу одного — думать об Анне. Мечтать о том, что будет потом. Я еще чувствую, как подергивается под моими пальцами ее сосок, как ее губы обжигают мои.
Вот и Кофманы. Его алчные глазки-бусинки над крючковатым носом вспыхивают от удовольствия, когда Анна протягивает ему яркий пакет. При виде биографии он довольно урчит и начинает ласкать своей гладенькой пухлой ручкой кожаный переплет.
Появляется моя свояченица Гизела. Для пожилой дамы она одета слишком вызывающе. Трудно поверить, что она — моя «первая любовь».
Вино и радость от возобновления нашей сексуальной жизни пробудили в Анне игривое настроение, и я счастлив подыгрывать ей. Наши руки соприкасаются. Замечаю, что Гизела удивлена и даже слегка раздосадована. Никому не приятна такая метаморфоза — когда на вечно мрачных лицах появляется счастливое выражение. Она привыкла, что мы ссоримся или за версту обходим друг друга.
Теперь, когда Анна счастлива, она обаятельна и соблазнительна. Когда Макс Кофман наклоняется к ней через стол, его глазки-бусинки так и буравят ее. В юности она была озорницей, сорвиголовой, и я называл ее моим Черным чертиком — Schwarzer Teufel. Как славно видеть, что после стольких лет к ней вернулась ее природная игривость.
Мы, конечно же, обсуждаем положение на фронтах. Я забыл сказать, что эти события происходят в 1914 году. Все мы ждем скорого триумфального окончания войны.
Но Марс уступает место Венере — Анна переводит беседу на тему, которая нас с ней волнует куда больше: сначала спрашивает гостей, видели ли они новую постановку «Кармен», а затем переходит к разговору о любви и страсти вообще. Она спрашивает: что это за жизнь, если в ней нет хоть немного страсти и риска? Независимо от возраста! Кофманы тоже еще не видели такой Анны; они ошеломлены. Немолодое лицо Марты, всегда напоминавшее мне верблюжью морду, все больше вытягивается: в этом вопросе она полный профан. Она и в молодости-то была холодна, и я думаю, что уже давно не спит с Максом. Раньше, когда мое положение было ничуть не лучше Кофмановского, я завидовал ему — ах, какой мягкий характер, какие семейные добродетели у его жены. Но теперь — нет! Переводя взгляд с нее на мою блестящую, искрящуюся, игривую Анну, я благословляю судьбу.