— Я вам говорила, что вы уже умирали. Но если вам, как Лазарю, придется умереть снова, обещайте, что явитесь ко мне.
— Договорились. О'кей.
Голова на подушке кивает:
— Думаю, вы окажетесь в окружении смуглых египетских дев. Вы — «моя египетская змейка».
— А-а! «Антоний и Клеопатра!» «Бальзам! Блаженство! Совершенный воздух!»
Она завершает:
— «Тише. Не буди/Младенца на моей груди, который сосаньем мамку насмерть усыпит».{85}
Ее ладонь проскальзывает под блузу и накрывает грудь.
— Вы можете почувствовать это с мужчиной, Кэт.
— Знаю.
Блуза колышется над неторопливо движущимися пальцами. Издаю непроизвольный вздох. Она слышит его, истолковывает по-своему, издает смешок, сопровождаемый мягким мурлыканьем.
— Это могли бы быть вы. Вполне бы могли, — бормочет она.
В последний раз во мне просыпается желание. Знаю, ее предложение искренне. Женщина, мочившаяся на Хавлока Эллиса{86}, может позволить Фрейду погладить ее грудь из одного только великодушия и благодарности.
Я меняю местами закинутые одна на другую ноги, и она, почувствовав, что мне неудобно, легко переводит разговор на своего любящего, но холодноватого отца. Он весь не от мира сего; мать останавливает болтовню за обеденным столом одной фразой: «Отец хочет что-то сказать». Сейчас Кэт может говорить о нем куда спокойнее. Когда ее поток иссякает, она спрашивает:
— Как бы вы определили любовь?
— Это выше моих сил, Кэт.
— А она здесь, вы знаете? Она здесь.
Она права; любовь прокралась в комнату и стала еще одним таинственным экспонатом моей странной коллекции древностей. Она сильнее, чем любой из них. Мы забыли о времени, молчим, как любовники на тихом летнем озере, — целиком поглощены друг другом, весла замерли, плещется вода.
Вдруг почти неслышный, пульсирующий звук; он нарастает, хотя и не приближается, и вполне узнаваем — это непрекращающееся, наполненное ненавистью гудение толпы.
Теперь это стало слишком привычным.
— В конце концов, он победит, — бормочет Кэт. — Я в этом уверена.
Ее реплика удивляет меня. Все, что происходило в политике после Троянской войны, ее абсолютно не интересует.
— Кто — Дольфус{87}? Возможно. Я даже в некотором роде надеюсь на это. Все лучше, чем анархия… Или вы имели в виду Гитлера?
Она слегка встряхивает стриженой головой:
— Я имела в виду Бессмертный Эрос.
Часть вторая
глава 16
За окном сгущаются сумерки, и звуки в уютном английском саду смолкают. В птичьих трелях слышится усталость. Анна сидит за моим письменным столом и пишет при свете настольной лампы, хотя еще не до такой степени темно, чтобы опустить тяжелые черные шторы, сшитые Минной.
Анна в черном — на ней черное платье, черные чулки, черные туфли без каблука. Лишь подаренные мною жемчужные серьги немного оживляют ее наряд. Она заканчивает письмо, промокает написанное, запечатывает конверт, и вид у нее такой печальный, что я бормочу: «Мое sorgenkind![10]»
Она поднимает, голову, смотрит на меня — удивленный, даже ошеломленный взгляд. Ее темные печальные глаза широко открыты. «Папа!» — она отбрасывает в сторону мой стул и кидается ко мне. Падает на колени и проводит по моему лбу рукой, в ее улыбке скорбь и любовь.
— Лежи, лежи, — шепчет она. — Все в порядке. Я с тобой, мой дорогой. Я никуда не ухожу. Лежи, спи…
— Почему ты в трауре, Анна? — спрашиваю я. — Твой старый папа еще не умер! Он еще не превратился ни в прах, ни в Шарко.
Слабая улыбка становится чуть более уверенной.
— А я уж и не надеялась больше услышать твой дорогой голос. — Закусив губу, она с волнением ищет мой взгляд. — Тебе больно?
Я качаю головой.
— Если хочешь, доктор Шур…
— Нет. Мне нужна только ты.
И добавляю, что, кажется, морфий хорошенько прочистил мне мозги.
В этот миг чуть приоткрытая дверь распахивается; врывается Люн и радостно подбегает ко мне, виляя хвостом. Я смеюсь и треплю ее за ушами. Наверно, от меня пахнет уже не так отвратительно, говорю я. Анна соглашается, а потом вспыхивает от неловкости.
Она принимается плакать:
— Тебе лучше! Ты будешь жить!
— Давай не будем преувеличивать.
Я шепчу ей, что должен кое в чем признаться. Я залез в ее стол на Берггассе, 19, взял ее рассказ и прочел. Тот самый, где мы с ней женаты.
Она вспыхивает как маков цвет.
— Господи, эта моя wilde Phantasie[11]. Папа, мне так стыдно!
— Нет-нет, это мне должно быть стыдно. Я прочел только две главы, а дальше не стал. Но мне все равно нет оправдания… Хотя уж лучше скажу тебе всю правду. Я прекратил чтение, потому что боялся узнать, как много тебе известно. О том, что было между нами в тот год.