Пока я переваривал все это, она застенчиво произнесла:
— Я тут написала парочку стихотворений. Мне бы хотелось, чтобы ты их прочитал. Они в нашей спальне.
Я потащился за ней наверх по лестнице. Минна и Анна уже легли и потушили свет. Вытащив несколько листков из ящика письменного стола, Марта вручила их мне и сказала:
— Это первые стихи, что я написала с тех пор, как ребенком жила у Паппенхеймов. Они заставляли меня писать, потому что принадлежали к роду Гейне. Ну, моим стихам до Гейне далеко. Так, ерунда.
Я прочел. Это были любовные стихи. Явно посвященные Филиппу. Она начала раздеваться. Я читал их, стараясь унять дрожь в пальцах и не смотреть на нее. В одном, сравнивая себя с карфагенской царицей Дидоной, она говорила, что вся ее жизнь была поиском любви — любви не выдуманной, а настоящей. Но вот ее возлюбленный Эней, сославшись на долг, уходит в открытое море. А как же быть с ее чувствами? Они что — не в счет?
— Хорошие стихи, — неуверенно сказал я.
Не поверив мне, она скорчила гримасу.
— Ты все еще ищешь любви? — обиженным голосом спросил я.
— Господи, ты же знаешь, художники всегда преувеличивают. Ничего я не ищу, нет. Конечно, нет.
Она пришла в мои объятия, и мы занялись любовью. В экстазе наслаждения она приоткрыла рот, обнажив зубы — то ли хищница, то ли жертва. Мы любили друг друга до рассвета. Я лил ей в вульву шампанское и пил его. Я чувствовал, как покидаю свое тело и душу и вливаюсь в ее. Больше не было ни Марти, ни Зиги. Я начал парить над нами обоими. И тут вспомнил о выразительном жесте Лу.
Потом мы тихо лежали друг подле друга, держась за руки, и разговаривали. Говорила в основном она. Ей хотелось страсти. В начале нашего брака она была слишком стыдлива; потом пошли дети. Она была неплохой hausfrau[13].
— Но в июне прошлого года Минна мне кое в чем призналась, и я почувствовала себя ужасно обделенной. Это было в день ее рождения. Ей исполнялось пятьдесят, и она пребывала в унынии. Она показала мне несколько писем от Флисса. Моя бедная Минна! Она хотела показать мне, что воистину познала страсть и самозабвенную любовь. И, наверно, хотела себе самой напомнить об этом. Я знаю — ты об этом знал, и не упрекаю за то, что ты хранил ее тайну; она сама должна была решить, рассказать мне или нет. Меня потрясло, что у Флисса были такие чувства. Мне он всегда казался таким чопорным. Слава богу, Зиги, твои письма ко мне были нежными, но ничего подобного ты мне никогда не писал.
— Если бы я так писал, ты бы меня послала подальше!
Она рассмеялась:
— Ты прав. Хотя, думаю, ты согласишься, мой дорогой, если я скажу, что ты не был самым страстным из мужчин! Так вот, я решила сама испытать, что же это такое. Не гадость всякая, а страсть, желание! Я купила новые платья, новую косметику; ты ничего не заметил. Филипп начал на меня странно поглядывать, подвергая испытанию мои нравственные устои. Ну, а остальное ты знаешь…
Она встала с кровати, чтобы воспользоваться ночным горшком, а затем продолжила тему страсти Флисса к Минне. Она не хотела, чтобы я думал, будто бы его вульгарность не вызвала у нее отвращение, она даже не представляла себе, как это Минна могла отвечать на такое. Она была благодарна мне за мою чуткость и деликатность; уж я, слава богу, никогда бы не попросил ее прислать прокладки со следами менструации или что-нибудь вроде этого. И в то же время эта потребность проникнуть в самые интимные тайники женщины задела ее, породила в ней какую-то боль, какое-то сильное желание.
Она повернулась ко мне, тронула мой поникший пенис, погладила его и поцеловала меня. Я снова затвердел и вошел в нее. Ее глаза экстатически закрылись, и я нисколько не сомневался в том, что она представляет на моем месте Филиппа. Мне было все равно.
На следующий день, в воскресенье, мы вдвоем отправились навестить мою матушку. Мама была в своем обычном диктаторском настроении и терроризировала мою бедную, милую, затюканную сестру Дольфи. Но Марта с обеими была само очарование. Когда около четырех часов мы вышли от них, я предложил не возвращаться домой так рано. Мы наняли экипаж и поехали за город. Сидя в деревенской таверне, мы с неприкрытым вожделением пожирали друг друга глазами. Со стороны такое поведение столь пожилой пары, как мы, должно было казаться непристойным и поразительным. На выходе она схватила меня за руку, затащила в темный уголок у дверей и поцеловала. Мы пошли, обнимая друг друга, как молодые любовники; впрочем, в молодости мы никогда не осмеливались так ходить. Мы смеялись и валяли дурака, я хватал ее за платье, стараясь задрать юбку, а она только делала вид, что пытается меня остановить.