— В их доме всем заправляет Кете, — пробормотала она; ее рука еще сжимала мою после любовных ласк; мои мысли были далеки от Бауэра. — Она ждет, как паук, готовая в любой момент наброситься на него. Она ему запрещает! Мы с тобой никогда ничего друг другу не запрещали. — Она забывает о свечах на шаббат, но суть не в этом — в главном она права. — Что за робкий хер! Все говорил о том, что хочет меня и как хочет меня, но так ни на что и не решился.
— Это было бы опасно для тебя, — проворчал я.
— Конечно! Но в моей жизни никогда не было опасности! Это меня и влекло. А охмурить импотента — это тебе не раз плюнуть!
— Но ты говорила, что никогда не собиралась с ним спать.
— Я и не собиралась. Я знала, что он на это не пойдет.
Ее лицо бледным пятном выделяется на темном континенте, имя которому — женщина; губы раздвинуты в улыбке.
— Зиги, в ту ночь, когда ты закатил истерику, я ласкала его гениталии!
— Ты — что?
Смешок.
— После того, как он поцеловал меня. Я ухватила его там внизу и начала мять. И думала: черт побери, наверное, ничего не получится. А он сказал: «Почему вы это делаете со мной, Марта?» А я ответила: «Потому что мне хочется».
Я хмыкнул:
— Просто здорово!
— Вообще-то мне показалось, что эрекция была, хоть и слабая.
— Невозможно!
— По крайней мере, я почувствовала какое-то движение. — Вздох. — Жизнь такая хрупкая! — Она отвернулась от меня. — Спокойной ночи, Зиги.
На следующую ночь она не пришла в нашу спальню. Сказала, что раздражена тем, как ясно я дал понять, что хочу ее. Мужчины такие озабоченные. «Может быть, твои сыновья сейчас умирают от ран, а у тебя на уме только секс, секс, секс!»
Вместо постели она повадилась ходить в сад. Я незаметно следовал за ней; она сидела, задумчиво глядя на звезды. Это пугало меня. Марта никогда не смотрела на звезды. Казалось, что она внезапно погрузилась в свой собственный мир, безразличный ко мне. «Я — это я, — резко сказала она однажды. — Когда я снова почувствовала желание, ты решил, что это для тебя. Нет! Это было для меня!»
Она призналась, что и в третий раз целовалась с ним. Я, наверно, уже убрался восвояси со своим биноклем, когда это случилось.
— Если бы только он согласился встретиться со мной за городом, в какой-нибудь сельской таверне, мне бы этого хватило.
— Просто поговорить?
— Ну, может быть, потом еще один или два поцелуя в его драгоценной машине.
— Ну и оставила бы его озабоченным, — заметил я. — Правда, ты бы могла… облегчить его. Если, по твоим словам, он способен к эрекции…
— В платочек. Фу, какая гадость, правда? — Она скривила рот.
— Мне это не кажется гадостью. Я бы даже назвал это полумерами. Сексуальная жизнь должна быть абсолютно свободной. Я бы не возражал.
Даже после этого упражнения в фантазировании у Марты разболелась голова.
И все же время от времени она ко мне наведывалась. Но в нашей любви не было и намека на страсть коротких до-Филипповых ночей.
Мы были похожи на Мазурские болота{115} после тех затяжных боев. И подобно тому как наши храбрые австрийские армии сражались на земле наших суеверных, пейсатых и шейлоксатых предков в Галиции, так и мы с Мартой вели войну, корни которой уходили в далекое прошлое: в наше собственное прошлое. Это была война родом из детской. Поверили вы тому, что я рассказал о ее происхождении, или нет, — а если появятся документы, «опровергающие» мою версию, вы должны иметь в виду, что семейка Бернайс поднаторела во всякого рода фальсификациях, — мы с Бауэром были для Марты dramatis personae[15], олицетворяющими прошлые конфликты и соблазнения. И у него, и у меня тоже были свои личные театры. Мой пьяный вызов ему — «Вы хотите переспать с Мартой» — был лишь выстрелом в Сараево, случайной искрой.
Мне начинало казаться, что игра стоит свеч — я готов был переносить убийственные артобстрелы ради редких сладостных передышек. Возвращение на поле битвы стало для нас обоих навязчивой идеей.
— Марти, ты когда-нибудь говорила с ним о любви?
— Только в ту ночь, когда Анна утащила тебя от нас. Я сказала ему, что это немножко похоже на детскую влюбленность. Он не понял меня и сказал: «Я вас не люблю». Я сказала, что не говорила, что люблю вас. Потом мы услышали, что к двери снова приближается Анна — она громко кашлянула, — и на этом все и кончилось.
Если я входил в тот момент, когда она одевалась к обеду, то воображал себе, что бы могло получиться, наблюдай я за тем, как она одевается на свидание с Филиппом. «Как ты думаешь, ему это понравится?» — спросила бы она, оглаживая свои панталоны. А я бы ответил: «Не сомневаюсь, что понравится». Я просто стал Мартой, которая чмокала меня в щечку на ночь перед уходом из дому для поездки с ним в «мерседес-бенце». Он приветливо махал мне; он знал, что я знаю, чем именно они собираются заниматься.