Поначалу я не могу найти никакого объяснения веселому человеку с овчаркой. Но в конце концов мне удается припомнить его имя: «Штангль». Эта фамилия и белый халат врача или лаборанта вызывают в памяти единственного серьезного поклонника Анны, молодого человека по имени Ганс Лампль. В юности он был школьным приятелем моего сына Мартина, а перед тем, как заинтересоваться психоанализом и Анной, стал серологом и бактериологом. Он сделал Анне предложение, но мы с нею решили, что он нам не подходит.
Есть и еще одна связанная с ним ассоциация — овчарка. Когда в 1925 году Лампль объявил о своей помолвке с голландкой по имени Жанна де Гроот, Анна испытала большое облегчение. Мы посмеялись над пошловатой заметкой в газете, где говорилось, что «Лампль получил свою Жанну, а Анна получила своего Волка». В том году я подарил ей щенка немецкой овчарки, которого она назвала Волком.
У «Штангля», замещающего в моем сне Лампля, довольно счастливый вид. Возможно, он чувствует, что, когда Анна его отвергла, время для него не остановилось, а для нее — остановилось, что почти в тридцать лет она называла себя засохшей старой девой, как Полина и Дольфи, Роза и Митци, ее тетки. Это несправедливо по отношению к Митци, ведь она — вдова, но после смерти Мориса она стала похожей на старую деву. С этого времени Анна, возможно, чувствует, что в смысле женской биологической участи у нее, как и у ее теток, только одна дорожка к смерти — с односторонним движением.
В банной сцене, возможно, проявляются давно забытые кровосмесительные импульсы. Мы с Мартой боялись, что наши сыновья могут ослепнуть или стать инвалидами в результате газовой атаки на войне. И все же не могу упрекнуть себя в том, что беспокоился о сыновьях больше, чем о дочерях.
Что касается ужасного эпизода превращения «душа» в «газ» и кричащих, корчащихся тел, то в связи с этим в голову приходят только известные сцены преисподней в изображении немецких художников.
Боюсь, но Анна по моей вине обречена на бесплодную жизнь — внешне вроде бы праздничную и деловую (как на сельской станции), но на деле исполненную мучительной неудовлетворенности. Ее безволосая младенческая черепушка родилась из моей головы, как Афина — из Зевса.
И, конечно, «Полина» — это моя кузина-племянница, чьи цветы я оборвал на лугу.
Вспомнил! «Штангль»! Stange — палка. (Во сне у него в руках палка.) Огорченный очередным отказом Лампль говорит мне: «И все равно, никакие палки в колеса меня не остановят, профессор Фрейд!»
Я предлагаю ему сигару и говорю, раскуривая ее для него: «Понимаете, Анна настроена очень решительно. Лучше стронуться с этой мертвой точки, Ганс». Я достаю часы, смотрю на них и завожу.
Мама — «ей бы давно перевалило за сто лет»; я испытал облегчение, когда она наконец умерла, дожив до девяноста пяти. Ее немыслимый возраст, ее мертвая хватка навевают на меня все больший ужас. Задолго до конца она превратилась в Горгону. Мне была ненавистна мысль о том, что у нее, пусть и в усохшем виде, еще оставались вагина и матка. Когда она умирала, газы вырвались из ее заднего прохода. Меня это смутило — рядом были мои сестры. То же самое произошло вчера и со мной в присутствии Анны — я не смог сдержать ветры. На лице Анны ничто не дрогнуло, но это свидетельство того, что у отцов, как и у других смертных, помельче, имеются такие же, как у всех, вульгарные части тела, привело меня в инстинктивное смущение.
Товарный поезд. Почему, черт побери, мои сестры путешествуют товарным поездом? Наверно, потому, что я пытался не замечать чувства вины. Мысли у меня возникали такие: я оставил им кучу денег, а если они не пожелали сесть на приличный поезд, причиной тому их собственная скупость, такое типично еврейское свойство. Они ехали, как свиньи. А эти распухшие трупы, что вывалились вместе с ними?
Нет, не складывается.
Может быть, у меня на уме распухшие трупы, выловленные из Сены: по заданию Шарко я исследовал их мозги. Но это никак не соотносится с остальными элементами.
Разве что приходит мне на память одна такая молодая женщина — проститутка и самоубийца, когда я чуть позже стою среди дивных витражей Сент-Шапель{138} и думаю: столько красоты, столько великолепия и столько боли и несчастья.
Коннотациям этого неприятного сновидения, кажется, нет конца.
глава 33
Третий сон: старик, возможно японец, сидит на каких-то ступеньках на солнце. Яркая-яркая вспышка, и старик превращается всего лишь в тень на каменной ступени. Вокруг — город, сровненный с землей. В небе поднимается облако, приобретающее форму гриба…
Наверно, я думал о Будде, который сидит, скрестив ноги, у меня на столе. Восток, и в особенности Япония, противятся включению в западную систему ценностей. Не знаю, действует ли эдипов комплекс в стране самураев и гейш. Значит, этот сон напоминает мне, что мои идеи и наука не универсальны. Я — всего лишь улитка, ползущая вверх по склону горы Фудзи. Всего лишь тень на камне.