Как говорится, тут я уже был.
Женщины разожгли костер и набрали овощей, чтобы их сварить. К несчастью, все овощи вываливаются из котла и исчезают в песке. Женщины безутешны.
Марта укачивает Анну (чего в действительности никогда не делала). Минна сидит на корточках над колодцем. У нее из пизды (используя слово, пользоваться которым ее научил Флисс) хлещет кровь. Я рад, что у нее менструация.
Небо темнеет; льет дождь, сверкают молнии. Сестры танцуют и поют вокруг костра, пытаясь согреться. Они так увлечены, что не замечают, как из колодца вылезает гигантский питон Юлунга. Я вижу его, но, охваченный ужасом, не могу закричать и предупредить их.
Вместе с ребенком они укрылись в хижине. Юлунга раскрывает пасть и проглатывает хижину, а я ничего не могу поделать. Я вижу, как хижина, сестры, ребенок на моих глазах втягиваются в глотку змея. И весь змей — одна огромная глотка.
Должно быть, я потерял сознание, как это дважды случалось со мной под напором Юнга. Но Юлунга еще хуже, чем Юнг.
Когда я просыпаюсь, небо уже чисто. К скорби примешивается мысль о том, что увиденное в этом сне происходило на самом деле, как на самом деле Шлиман обнаружил Трою.
Это случалось, это случается.
Меня наполняет чувство облегчения. Обитатели сновидения не умирают. Вспоминаю, что Юлунга выблевал проглоченных. Или, по крайней мере, детей. Вот что имеет значение: ребенок.
Остальная часть пути небогата событиями. К ночи я добираюсь до Львова (Лемберга) и нахожу приют в небольшой гостинице.
Я прерываю прозаичный рассказ, чтобы записать сновидение. В нем я брожу по улицам города в поисках собратьев-евреев, которые могли бы рассказать мне о моих родителях — Якобе и Амалии Фрейд. Здесь должна быть тьма евреев, но мне долго не попадается ни одного. Даже в гетто пусто. Наконец в какой-то лачуге натыкаюсь на трех евреев-хасидов: двух мужчин и женщину. Они сообщают мне, что, за исключением их самих и горстки других, все евреи города уничтожены. Выжившие избежали общей судьбы, спрятавшись в сточных канавах. Несколько лет, по их словам, они выносили невероятные страдания. Старший из мужчин, с седой бородой почти до пояса, рассказывает, как однажды вечером посреди зимы трех его братьев посадили в наполненную водой бочку, и на следующее утро ему пришлось топориком вырубать их тела из ледяной глыбы. Но еще ужаснее то, говорят они мне, что выбор кандидатов на депортации возложен на Еврейский совет.
Лица у моих хозяев были потусторонние, как у зомби; они были едва похожи на живых людей. Европейское еврейство истреблено, сказали они.
Это, несомненно, реализация тайных желаний, в данном случае желания истребить в себе все еврейское. Чувство вины, возникающее после этой «нечестивой» мысли, частично сглаживается другим соображением: ведь евреи, как мне было сказано, отчасти сами виноваты в своих скорбях (наш собственный совет осуществляет выбор жертв). Но, конечно, попытка отсечь все еврейское от трех мужчин нашей семьи — отца, брата и меня — была бы подобна попытке вырубить плоть из ледяной глыбы.
Я добираюсь до родного городка родителей — Тысменицы{142}. Но что значит «родного городка»? Они попали туда из Прибалтики, а туда — несколько веков назад с берегов Рейна, а туда — из Израиля, а туда из Египта, а туда… Гм, из райских кущ, где обитала Эдипова первосемья — Бог, Лилит (Шхина) и их сын Адам. На узеньких кривых улочках Тысменицы я наконец встречаю евреев; чувствую еврейский дух. Празднуют шавуот{143}; девушки прогуливаются в лучших своих нарядах, возвращаются из бани мужчины. Останавливаю одного — в атласном длиннополом кафтане, бархатной шляпе с меховой оторочкой и белых носках — и спрашиваю, не знает ли он Якоба Фрейда. Он кивает, показывает рукой дорогу, дает лаконичные пояснения на идише. Я благодарю его.
Я стою у маленького, ветхого домика. Заглядываю внутрь. Окно украшено аппликациями цветов и голубей; на золотых и серебряных веточках маленькие птички с головками из теста. По углам тростник, символизирующий дарование Торы на Горе. Из дома доносится восхитительный аромат цикория и выпечки. В полутьме дома вижу быстро двигающуюся женскую фигуру. Она замечает тень у окна, хмурится. У меня падает сердце. Я понимаю, что совершил глупую ошибку. Это не моя мать; отец, предположительно, встретил мать, когда перебрался в Моравию. Это Салли, а может быть, и Ребекка, хотя, думаю, Ребекку я бы узнал. Мои единокровные братья должны быть где-то поблизости. Слышу вдалеке голоса играющих мальчишек. Отец всегда был слишком снисходительным.