Я — молчаливый невидимый наблюдатель. Появляется (вероятно, возвращается из туалетной комнаты) подруга Анны, Дороти Берлингем, и занимает мое место.
Две подруги-лесбиянки (впрочем, Кэт бисексуалка) горячо расхваливают меня, отчего Анна испытывает одновременно гордость и неловкость. Они говорят, что я был удивительно добр, как врачи былых времен, приходившие к больному и среди ночи, и в любую погоду. Но, кроме того, я был божеством — носителем мужского начала, как и многие из моих фигурок, изображающих мифологических существ. Прыснув, Кэт говорит, что во время сеанса психоанализа мне категорически не хотелось быть ее мамочкой.
— Твой отец был таким удивительным, Анна! Я с ума по нему сходила! Мы с ним говорили на верлибре!
По ее лицу пробегает тень, она сообщает, что недавно болела, лежала в швейцарской клинике, потому что некто Даудинг, отставной маршал авиации, сильно ее разочаровал.{144} Она побывала на его выступлении — он рассказывал о своих разговорах с погибшими летчиками. После этого они стали близкими друзьями. Но когда она тоже вступила в контакт с летчиками и получила от них предупреждение о ядерном ужасе, Даудинг прервал с ней дружеские отношения. В результате у нее случился еще один нервный срыв, и теперь она мечтает, чтобы я ей помог.
Анна только кивает, склонив голову над тарелкой, ее пальцы катают крошки по столу. За соседним столом мужчина читает газету. На первой странице крупный заголовок: СУЭЦКИЙ КРИЗИС СОТРЯСАЕТ РАЙ. Анна говорит, что ей страшно за человечество. Она получила новогоднюю открытку и письмо от сына Елены Дейч Мартина, который был участником проекта «Манхэттен»{145}. Теперь он страдает от сознания своей вины.
— Как нам не хватает твоего отца! Просто поразительно, как он продолжает жить в тебе, — говорит Кэт; она пожирает Анну глазами с жадностью школьника, засасывающего через соломинку молочный коктейль.
— Он во мне, — соглашается Анна, выдерживая взгляд.
Больше всего в этом сновидении меня задевает то, что обо мне говорят в прошедшем времени. Это напоминает мне о моем non vixit[23] сне из книги сновидений. В нем я совершенно очевидно мертв, но все еще нахожусь здесь. Как я сам писал в книге «Тотем и табу»: «Невозможно представить собственную смерть, и каждый раз, пытаясь сделать это, мы понимаем, что все еще присутствуем как зрители. Никто не верит в собственную смерть; в подсознании каждый из нас убежден в своем бессмертии».
Похвалы в свой адрес я объясняю реализацией моего желания: хочу, чтобы меня поминали добром даже в мое отсутствие, когда я умру. Особенно мне приятны похвалы Кэт. Я — вот ведь глупость — вожделел к этой американке, к этой моей застенчивой, восхитительной пациентке. Последнее вожделение — потом ночь.
Смерть близкого — жестокое потрясение. Чтобы смягчить его, первобытный человек придумал душу. Кэт за время войны пережила много смертей: мертворожденный сын — по ее убеждению, следствие травмы, вызванной гибелью «Лузитании»; гибель брата в окопах и, как следствие уже этого потрясения, смерть отца. Неудивительно, что она страдала галлюцинациями и начала верить в бессмертие души.
Я деликатно пытался рассеять эти ее фантазии, и наш конфликт отразился в моем сновидении. Dowding, фамилия этого маршала, — анаграмма wind-god, бога Ветра, бесплотного Эола. Кроме того, dowding наводит на мысль о dowsing[24], сомнительном «сверхъестественном» методе обнаружения воды. Мертвые летчики — несомненно, ангелы. Я хотел освободить ее от иллюзий, но чтобы при этом не пострадали ее нравственность и оптимизм. По ее улыбкам и смеху за столом в кафе я понял, что так оно и произошло.
Без сомнения, ее пребывание в швейцарской клинике вскользь указывает на таинственного Юнга.
Анна, катающая крошки; боюсь, это может символизировать ее отношение к жизни — таким оно может стать, когда меня не будет. Эта часть сновидения угнетает меня. Дороти, возможно, как-то и утешит ее, но, когда не станет Марты и Минны, эта парочка, образовав нечто вроде семейной ячейки, может почувствовать весь ужас бесплодия.
Вспоминаю забытый фрагмент сновидения. Мы с Анной в такси, едем домой, вероятно, после того чаепития в кафе. Я говорю ей, что они с Кэт подавили взаимное влечение; у обеих теперь долговременные партнерши, а это неизбежно ведет к некоторому пресыщению. Я бы не возражал против ее отношений с американской поэтессой.