Иногда он всё же разговаривал с Терином, хотя неизбежная тоска друга и вызывала у него некоторую неловкость.
— Как твоя маленькая зверюшка? — спросил Терин по видеосвязи однажды. — И как ты её вообще называешь?
— Просто «джиди».
Это было уменьшительное от слова «хаджеди», означающего самку животного. «Джиди» было одним из терминов, которые мужчины на Хенте использовали для подзыва питомцев-самок или сельскохозяйственных животных — «Сюда, джиди!». В разных частях планеты существовали и другие подобные уменьшительные слова, и все они, как и «джиди», были более или менее эквивалентны слову «девочка», за исключением того, что, поскольку на Хенте ничто женское не было человеческим, эти слова не имели человеческого подтекста.
— Хочешь на нее посмотреть?
— Конечно.
Гарид поправил кое-какие настройки, и на экране Терина появилось изображение женщины, стоящей на цыпочках с крепко связанными высоко над головой руками. Она была с кляпом, а корсет утягивал ее талию до ширины ее головы, отчего изогнутое маленькое тело казалось еще более крошечным и беззащитным. Рядом с ней появился Гарид.
— Дай-ка я это подтяну.
Он несколько раз крутанул инструмент на застежке на спине корсета, издав тихие хриплые звуки, которые Терин едва уловил. Рабыня дышала часто и поверхностно. Терин наблюдал, как вздымается ее грудь — или пытается вздыматься, — сдавленная между корсетом снизу и тугими ремнями сверху. Он был настолько заворожен этим зрелищем, что не заметил, как Гарид опустил ее. Затем женщина оказалась на полу лицом вниз. Гарид связал ее руки вместе и пристегнул лодыжки к локтям. Сдавленные груди теперь были прижаты к полу, что само по себе представляло захватывающее зрелище. Гарид оттянул голову женщины назад и прикрепил ее ремнем от затылка к путам на ее лодыжках, увеличивая напряженную дугу ее позвоночника. Он взглянул на экран.
— Ты уверен, что хочешь смотреть, Тер? На твоем месте я бы не знал, сколько этого смогу вынести.
— Если я не могу заполучить ее в свои руки, это лучше, чем ничего.
Терин уловил проблеск сожаления на невозмутимом лице друга, но никаких изменений в его решении не последовало.
— Она твоя, ты, здоровенный засранец. Я это знаю, ты это знаешь. Чего ты боишься?
— Я хочу убедиться, что она это знает.
— Если она до сих пор этого не поняла… Послушай, я знаю, что ты хочешь ее только для себя, в этом нет ничего удивительного.
— В основном так и есть. Но в этом есть свой смысл. Это процесс, и я не хочу, чтобы его нарушали. Она погружается всё глубже и глубже. Я даже думать не буду о том, чтобы делиться ею, пока она полностью не станет моей, вся без остатка.
Терин долго в молчании смотрел на туго связанную фигуру. Он бы отдал всё, что имел, чтобы купить женщину, но в данном случае этого оказалось недостаточно.
— Ладно, скажи мне, когда решишь, что она опустилась на самое дно.
Терин увидел блеск в глазах друга, который обычно заменял ему улыбку.
— Ты узнаешь об этом первым.
В тот день Гариду пришло в голову, что он немного боялся того, что окажется недостаточно жестким, чтобы по-настоящему владеть другим человеком, слишком гуманным, чтобы причинять боль и унижение той, кто не может уйти. Теперь он мог признаться себе в этом, потому что прошли недели — недели полного погружения в использование, дисциплину и заботу о своей рабыне — прежде чем он вообще вспомнил о своем страхе. С внутренним смехом он осознал, что это вообще не было проблемой.
День сменялся днем. Выработалась некая рутина. Каждое утро я просыпалась прикованной в маленьком пространстве под лестницей, каждую ночь засыпала там же, мечтая оказаться в постели моего хозяина или хотя бы на полу у ее изножья. Иногда мне становилось от этого довольно грустно, но я должна была признать, что не заслуживаю этого. Частые наказания ясно давали это понять. И всё же, каждую ночь я лежала там и размышляла над тем, что мне следует делать по-другому. Я ничего не могла с этим поделать, хотя казалось, что это ни к чему не приводит.