Они продолжали кормить меня в миске, прикрученной к полу. Я так и не смогла до конца привыкнуть к этому унижению, хотя персонал, казалось, относился к такому способу кормления вполне обыденно. Насколько я могла судить, для них в этом не было ничего особенного; в отличие от моего хозяина, они не получали никакого особого удовольствия от того, что я ем как собака. С другой стороны, им, похоже, никогда не приходило в голову, что я должна есть как-то иначе. Приковывать мои запястья по бокам миски было просто частью их рутины, и они никогда об этом не забывали, хотя часто забывали отстегнуть меня на какое-то время после еды. Было изрядное количество ругани и отвращения по поводу того беспорядка, который я устраивала, и хотя я ничего не могла с этим поделать, время приема пищи было процессом, полным стыда.
Иногда мне разрешали пользоваться туалетом, когда им это было удобно, но обычно это были прогулки — вернее, ползание — на поводке в саду, чтобы справить нужду. Я была безмерно благодарна за то, что стены вокруг территории были высокими, но посетители часто видели, как меня так выгуливают, и, казалось, не воспринимали это как нечто необычное. А еще были упражнения на тренажерах, в которых они могли меня запереть, и которые были переделаны так, чтобы подходить мне по размеру. Меня заставляли тренироваться, чтобы отвлечь от привычной вынужденной неподвижности. Кажется, что это чертовски большой контраст, но на самом деле сходство было для меня более очевидным: ни в том, ни в другом случае у меня не было абсолютно никакого выбора.
Если всё это делало меня беспомощной и зависимой, то это было ничто по сравнению с теми временами, когда он держал меня в капюшоне. Это была плотно облегающая кожаная штуковина, которая закрывала мою голову вплоть до шеи. Внутри был кляп, накладки на уши и повязка на глаза, которую можно было надевать или снимать. Чаще всего он оставлял её надетой. Я часами сидела на пятках в этой штуке, слепая и глухая, мои руки были связаны вместе до локтей за спиной, а затем привязаны к лодыжкам, предположительно украшая комнаты для его развлечения. Контраст между моей полностью и плотно закрытой головой и наготой моего беззащитного тела был невероятно странным и эротичным. Я очень хорошо помню первый раз; я чуть из кожи вон не выпрыгнула при малейшем прикосновении, потому что, конечно, не могла предвидеть его приближение. Я изо всех сил напрягала слух, пытаясь услышать хоть что-то сквозь капюшон, думая, что улавливаю звуки, заглушаемые стуком моего сердца в ушах.
Когда я наконец смирилась с тем, что ничего не добьюсь, я сдалась — темноте и почти полной тишине, потере контроля из-за утраты этих важнейших чувств. У меня также не было свободных рук, чтобы осязать, и всё, что я могла обонять или пробовать на вкус — это кожа и резиновая субстанция моего кляпа. Всё, чем я могла чувствовать, — это мягкая кожа моего тела, соприкасающаяся с прохладным воздухом, в ожидании, ожидании, ожидании прикосновения.
Когда прикосновение наконец случилось, это были руки, гладящие мои груди, тянущие за соски, а затем мой первый опыт с зажимами для сосков. Я помню, как склонила свою голову в капюшоне от боли, как согнулась вокруг своих болящих грудей, а затем почувствовала, как мою голову туго оттянули назад и привязали чем-то к лодыжкам. Мои выпяченные соски почувствовали еще один рывок, когда к зажимам добавили грузики, и я застонала в кляп. Большие руки раздвинули мои колени, и затем я почувствовала щипки и там, болезненные щипки, которые остались на моих половых губах. Руки покинули меня, но зажимы остались, и, казалось, их давление усиливалось, пока я ждала и пульсировала.
Через некоторое время я задрожала, почувствовав едва уловимое ощущение — настолько тонкое, что мне было трудно определить его источник сквозь всю эту боль и путы. Я знала, что оно заставляет меня сжиматься и трепетать. Наконец я поняла, что это легкое поглаживание кончиков моих зажатых сосков, почти невесомое, как перышко, но оно продолжалось несколько минут, поднимая уровень моего возбуждения всё выше и выше. Затем последовало покалывание, словно в том же месте прошлись жесткой щеткой, балансируя на грани между стимуляцией и болью. Затем почти незаметное поглаживание началось на моих половых губах, распухших в зажимах, а затем легкое, но болезненное покалывание. Туда-сюда, соски и половые губы, ни разу не коснувшись моего клитора. Большая часть моего тела была так туго связана, что я едва могла пошевелиться, но мое дыхание под капюшоном стало хриплым.
Спустя, как мне показалось, долгие часы мучений без разрядки, в темноте и тишине я потеряла ориентацию. Я была настолько дезориентирована, что, когда что-то причинило моей киске бóльшую боль, чем обычно, я попыталась сдвинуть ноги. Ремень быстро опустился на мои бедра, заставив меня взвизгнуть и раздвинуть их еще шире. Я приняла дополнительное наказание на внутреннюю часть бедер, мои ноги дрожали от напряжения. Затем крошечная стимуляция продолжилась, только теперь в обеих зонах одновременно, с редкими прикосновениями щетки к рубцам, ближайшим к моей киске. Я уже давно миновала ту черту, когда думала, что больше не выдержу, как вдруг холодный металлический зажим внезапно сомкнулся на моем клиторе. Этот пучок нервов, казалось, набух и лопнул. В следующее мгновение я уже выкрикивала свою разрядку в кляп, яростные спазмы пронзали мою киску, как ножи. Я продолжала кричать, мой приглушенный кляпом голос звенел в ушах, и продолжала кончать, пока зажим резко снимали, а затем снова надевали, снова и снова.