Я начала слышать о какой-то планете, полной монстров, которая когда-то имела с нами какую-то таинственную и ужасную связь. Затем был урок истории, который превратил этих монстров во что-то еще более захватывающее: Мужчин. У меня всегда были смутные фантазии, «истории», которые я рассказывала себе каждую ночь перед сном или когда играла одна. У меня хватало ума держать их при себе, понимая, что они постыдны. Новая информация вписалась в эти фантазии, как корабль в свой восьмиугольный причал — идеально. Внезапно в моих фантазиях появилась нужная рука, сжимающая хлыст, нужное тело, контролирующее и вторгающееся в мое. Мои желания, обретшие теперь объект, превратились в самую мучительную из потребностей, но, по крайней мере, они стали мне ясны. И моя потребность в скрытности стала как никогда острой.
Я была подростком, отчаянно изолированной расколом между той внутренней жизнью, которой я жила, и обычной, через которую я проходила каждый день, когда услышала о Третьем варианте.
Я поймала себя на том, что начинаю плохо себя вести.
Моя внешняя жизнь перестала быть такой уж обычной. Сначала мои высокие оценки в школе полетели к чертям, и я перестала появляться там, где меня ждали. Затем я начала разбирать вещи на части, как правило, в буквальном смысле. Поначалу было мучительно трудно делать что-то иное, нежели то, чего от меня ждали. Я всегда была зажатым, покладистым ребенком, так сильно расстраивавшимся из-за неодобрения, что моя суровая биологическая мать беспокоилась обо мне. Спустя какое-то время у меня стало получаться лучше, я начала с чувством вины наслаждаться тем хаосом, который создавала. На самом деле я никогда не принадлежала этим людям — именно так я чувствовала, — так почему меня должно волновать, если я причиняю им боль? Иногда я ненавидела их за то, что они не были тем, чего я так горячо желала. Я чертовски хорошо позаботилась о том, чтобы никто не смог подобраться ко мне достаточно близко и тем самым усложнить стоящую передо мной задачу. Стыд, который я испытывала за то, что причиняю людям боль, напрямую подпитывал мою потребность. После каждого инцидента я так сильно жаждала наказания, жаждала, чтобы кто-то обездвижил меня и причинил мне боль. Почему они давали мне всю эту свободу? Я ненавидела её.
И все же я не всегда знала, что доведу свой план до самого конца. У меня был миллион способов свернуть с пути на Хент, если бы я того захотела. Вплоть до конца двадцать девятого дня…
Все эти годы я говорила себе, что могу пойти на попятную в любой момент, стать ответственной, что это всего лишь игра, в которую я играю. Игра напряжения и риска, заигрывание с немыслимым. Перемены — это было слишком, чтобы на них надеяться; эта жизнь на Ранизе, какой бы безнадежной она ни была, была единственной, что у меня была. Как я могла представить, что смогу достичь чего-то иного? Лишь по ночам, в темноте, с затянутыми вокруг моего голого тела ремнями, с веревкой, вдавленной в мою вульву и завязанной спереди и сзади, пока мои руки гладили, дергали, пока мои неполноценные женские руки наказывали меня, я знала, в самой глубине своего существа, что отдам себя в руки мужчины — настоящего мужчины.
Я не поверну назад.
Гарид
Кто-то из домашнего персонала сообщил Гариду эту новость, и адреналин хлынул и затопил каждую клеточку его тела, заставив его вибрировать. Ему предстояло еще четыре часа работы, сплошь физической, и это было к лучшему; он бы не смог усидеть за столом. Прошло два года с момента последней возможности, упущенной из-за того, что он был вне планеты; два долгих года ожидания следующей ручной женщины с Раниза. До этого у него не было ни денег, ни, по правде говоря, желания. Он не был готов. Но теперь он был готов, более чем готов, и будь он проклят, если позволит ей достаться кому-то другому на аукционе.
Два года назад он все еще испытывал некоторую неловкость из-за своих странных вкусов. Те немногие мужчины на Хенте, которые признавали себя гетеросексуалами, обычно отправлялись на двуполые планеты, если могли себе это позволить, с визитами, как это делал он, или навсегда. Но выставлять напоказ свою гетеросексуальность на самом Хенте людям было трудно принять. Гариду придется нагло игнорировать шок окружающих, когда они узнают, что он купил себе человеческую самку в качестве питомца и рабыни.