Но бывали и более легкие моменты. Иногда меня просто пристегивали ошейником к длинному тросу, натянутому через весь двор, и заставляли бегать взад-вперед. На таком расстоянии я могла немного подразнить стражников — отбежать подальше, остановиться вне досягаемости, снова убежать. Я позволяла себе это только с Павом и Арлебеном. С Хозяином такой номер прошел однажды, и последствия не стоили того. Но другие, особенно Пав, иногда спускали мне эти шалости. В конце концов они начинали погоню, и спасения не было. Если же я совсем распоясывалась, Арлебен меня наказывал.
Как ни странно, его наказания были для меня страшнее жестоких экзекуций Хозяина. Наверное, потому что для него это была просто рутина. Арлебен наказывал меня без тени интереса, почти механически, и его член не вставал от этого зрелища. По его едва заметному недовольному прищуру я понимала: я просто глупая девчонка, отнимающая у занятых людей время. После этого мне хотелось забиться в угол и плакать, прижавшись головой к его ноге, умоляя о прощении. Иногда его недовольство проходило не сразу, особенно если он был занят. Он всегда прощал, но никогда не любил меня так, как Пав.
Катастрофа
К тому моменту я была рабыней уже давно. Наверное, около полугода по ранизскому счету. Я чувствовала себя в безопасности, под защитой. Обо мне заботились. Я скучала по Хозяину, когда он уезжал — иногда на несколько дней, — скучала до тянущей боли в животе. Но он всегда возвращался. А когда возвращался, он использовал меня, наказывал, позволял мне дарить ему наслаждение и лежать у его ног.
Пав и Арлебен заботились обо мне, но Хозяин… он был для меня целой галактикой. Когда он входил в комнату, то заполнял собой всё пространство: его стать, его руки, его глаза, его плоть — всё в нем. И его воля. Особенно воля, которая ощущалась в этом доме так осязаемо, что даже в его отсутствие я чувствовала, как она прижимает меня к земле. Я безоговорочно принадлежала ему. Каждое его прикосновение — ласка или удар — было признанием моего существования. А его семя во рту было сродни благодати.
Но однажды всё изменилось. Его не было дольше обычного. А когда он вернулся, я стала ему не нужна. Он беспрерывно совещался или сидел взаперти в кабинете. К нему приходили чужие люди, и он никому меня не показывал. Проходя мимо моего коврика у стены в поисках слуг, он едва удостаивал меня взглядом. Меня даже не подпустили поцеловать его ноги на ночь — просто приковали цепью в чулане под лестницей, даже не позволив припасть ртом к его плоти.
Пояс верности по-прежнему был на мне, но исчезли фаллоимитаторы, зажимы на сосках, исчезли пытки. Исчезла сама жизнь. Я умирала от желания быть нужной ему. Я была предоставлена самой себе, бесцельная, никчемная. Только цепь удерживала меня на месте, день за днем приковывая к стене. Это была настоящая пытка.
Сначала Пав жалел меня, видя мое уныние. Он гладил меня, бормоча что-то утешительное. Но потом они с Арлебеном тоже оказались завалены работой. В доме творилось что-то необычное. Арлебен часами просиживал за экраном, изучая бесконечные списки. Пав готовил, чинил, и ему некогда было даже присесть. У них не оставалось времени выводить меня или убирать за мной. Не раз я пачкала пол, потому что Пав забывал вывести меня вовремя. Я начала плакать во сне.
Кульминация наступила в один погожий день, когда солнце, скорее теплое, чем жаркое, заливало дом веселым светом, который так и не достигал моего угла. В доме собралось несколько важных мужчин, и Пав с Арлебеном, вместе с еще несколькими слугами, носились вокруг них. Все были при полном параде. Среди утренней суеты Пав, взволнованный, поднял меня с коврика и, подергивая поводок, быстро вывел в сад справить нужду.
Когда мы вернулись, из кухни высунулся один из новых слуг и что-то торопливо сказал Паву. Пав, чертыхаясь, сунул мне поводок и бросился к духовке, из которой уже валил дым. Новый слуга, не церемонясь, подтолкнул меня к лежанке, наскоро отстегнул поводок и пристегнул мою цепь к ошейнику. И тут же умчался помогать остальным.
Спустя полчаса, когда шум на кухне утих, я машинально потрогала ошейник и обмерла. Замок не был защелкнут.
Мой мир перевернулся.