Арлебен с тревогой заметил вспыхнувший в глазах Гарида огонек.
— Возможно, сейчас не лучшее время, господин, — быстро сказал он. — Она воспримет любое внимание как награду за плохое поведение.
Гарид замер, почти простонал и замолчал надолго.
— Ты прав, — наконец выдохнул он. Помедлил еще минуту. — И в доме всё еще гости. Ты правильно мыслишь, Арлебен. Она явно искала внимания. Значит, нужно наказать её и изолировать. Она явно взялась за старое. Будем строги и не дадим ей желаемого. Ты можешь быть сейчас абсолютно беспристрастным. Накажи её так, чтобы это её не возбуждало. Настоящее наказание. Я появлюсь, чтобы она знала: я рядом, но оставлю её на тебя.
— Что её не возбуждает?
— Хороший вопрос, — Гарид криво усмехнулся. — Для начала — бить по ступням и ладоням. По плечам и спине. А в рот ей засунь что-нибудь безвредное, но мерзкое на вкус.
— А шум? Гости?
— Используй комнату с экраном, она звукоизолирована. Потом изолируй её. Оставь на ночь в гардеробной там же. Руки за спину, пусть стоит на этих самых ногах. Это должно её проучить.
Арлебен повернулся к Паву.
— Придется освободить шкаф от оборудования. Сможешь вбить болт в стену? Пав кивнул.
— Тогда, господин, я попрошу вас проверить мою работу, когда я закончу, — Арлебен явно не хотел брать всю ответственность за это наказание на себя. Гарид не мог его винить.
Он задумался.
— Главная потеря — вино. Те две бутылки были последними «Баритета-22». Стоили они, хотите верьте, хотите нет, четверть того, что я заплатил за неё. Белье машина почистит. К счастью, Ранис в этом немного отсталая — она, похоже, даже не поняла, насколько бессмысленным был этот вандализм. Придется перепрограммировать вентиляцию и фотоэлементы, но это быстро.
— А мастерская? — тихо спросил Пав.
— Пусть пока всё остается как есть. Она поможет тебе убирать, если понадобится.
Пав всё еще выглядел расстроенным.
— Не переживай, Пав, — вдруг в глазах Гарида блеснула искра. — Только представь, чего мы избежали. Она могла просто зайти в зал заседаний и сесть на колени к заместителю министра.
Перед мысленным взором Пава пронеслась яркая, чудовищная картина во всех подробностях. Он зажмурился. А потом расхохотался. Гарид тоже рассмеялся, и даже Арлебен, фыркнув, разразился смехом до слез.
— Пожалуй, нам стоит быть благодарными, что она этого не сделала, — прохрипел Арлебен, переводя дух. — Как думаете, она понимала, что творит?
Это наказание не было смешным, решила я. Пытаясь отвлечься от боли, я думала о Хозяине, о своей недолгой свободе, о сексе — о чем угодно. Ничего не помогало. Боль была такой, что я то и дело всхлипывала сквозь кляп. Ноги невыносимо ныли. Я переминалась с ноги на ногу, но лодыжки были скованы вместе, не давая двинуться. Руки, скрученные за спиной, онемели. От огромного кляпа ныла челюсть, а рот заполняла отвратительная горечь. Кляп был прикреплен к стене передо мной, не давая опустить голову.
Время в шкафу потеряло всякий смысл. Оно текло, густое и вязкое, без начала и конца. В темноте чулан словно разрастался, превращаясь в бесконечный коридор, уходящий в никуда. Конец моему заточению казался далекой, почти нереальной абстракцией. Реальностью была лишь бесконечная череда страданий.
После побега меня несколько часов продержали связанной на твердом полу под лестницей, пока не пришел Арлебен. Он был в удивительно хорошем настроении. Перекинув меня через плечо, всё еще спеленутую ремнями, он отнес меня в комнату с экраном. Было уже поздно, я никого не видела, хотя слышала шаги на кухне.
Меня никогда еще не наказывали так методично и тщательно. Поначалу я даже была готова принять всё с раскаянием, особенно когда заглянул Хозяин. Я бы с радостью приняла от него что угодно, лишь бы он сам взял в руки трость. Но он лишь мельком взглянул на меня — непроницаемым взглядом, который я не смогла расшифровать. Перебросился парой слов с Арлебеном и ушел.
Я знала, что не заслуживаю пощады. Но я также знала, что это наказание назначил он, и это немного утешало. Когда порка продолжилась, я даже была рада, что меня так крепко держат ремни — иначе я бы точно попыталась вырваться. Меня наказывали. Не игнорировали.
Но очень скоро я бы сделала всё, чтобы меня снова игнорировали. Боль стала невыносимой. Я знала, что заслужила это — только эта мысль и удерживала меня в когтях чудовищной агонии. Но как же я хотела снова оказаться на своем тихом коврике! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — хотелось кричать мне сквозь кляп, — прости меня, я больше никогда, пожалуйста, хватит! Но Арлебен методично покрывал мою кожу синяками, и каждый новый удар ложился на равном расстоянии от предыдущего. Он старался. От боли я почти теряла сознание.