Когда в полдень он наконец снял капюшон, она болезненно заморгала, волосы прилипли к голове от пота, лицо раскраснелось. Она подняла взгляд лишь для того, чтобы понять его желание, и тут же опустила глаза в пол. Он убрал волосы с её лица, и она прижалась щекой к его руке, быстро поцеловала и снова опустила голову.
Раньше она никогда так не делала. Он удивлённо посмотрел на неё и понял: она в его власти.
В упряжке
Казалось, большую часть времени я проводила либо в клетке, либо на поводке. Клетка стала моим привычным местом, если можно так выразиться. Меня сажали туда, когда от меня не было никакой пользы.
Однажды утром после изнурительной пробежки я неподвижно лежала на лужайке на четвереньках. Опустив голову, я смотрела, как от разгорячённой кожи поднимаются струйки пара. Воздух был свежим и сухим, тело пылало так, что высохло за считаные минуты. А потом я задрожала. Я снова почувствовала ремни на лице и покорно открыла рот, принимая кляп. Арлебен надевал уздечку — ту самую, в которой я ходила, когда не была в упряжи. Он отвёл меня на кухню, отстегнул поводок и щёлкнул пальцами, указывая на клетку. Я заползла внутрь и смотрела, как он запирает замок и уходит.
В тот день я, как обычно, провела несколько часов в этой маленькой собачьей будке, наблюдая за тем, как свободные люди занимаются своими делами. На меня почти не обращали внимания. Кухня была центром притяжения, но даже Пав не торчал там постоянно, поэтому случались долгие периоды, когда я была не просто заперта, а ещё и совершенно одна. Я понимала: в том, что меня заперли, не было необходимости. Меня просто убрали с глаз, чтобы не путалась и не доставляла хлопот. Но к середине дня мне отчаянно захотелось выйти. Размять ноги, сесть прямо, чтобы меня вели за руку, а не водили на четвереньках.
Конечно, то, чего я хотела, и то, чего заслуживала, были совершенно разными вещами. Плохие девочки не заслуживают ничего, кроме маленькой клетки.
Через какое-то время меня вывели покормить и выгулять — ползать по земле, — но тут же вернули обратно.
Теперь я слушалась так хорошо, как только могла. За любую провинность наказание следовало быстрее и оказывалось суровее, чем я могла вынести. Думаю, они намеренно ужесточили режим. Пав стал особенно строг — не спускал ни малейшей оплошности. Его стек опускался при малейшем поводе. А слова «Плохая собака!» обрушивались на меня, как удар плети, заставляя сжиматься.
Пару недель назад, одинокая и отчаянно жаждущая внимания, я скулила у двери клетки, умоляюще глядя на проходящего Пава, пуская в ход все свои старые уловки. Пав и Арлебен отреагировали мгновенно. Но вместо того чтобы просто затолкать меня внутрь, они вытащили меня, уложили на холодный металлический стол, привязали и принялись жестоко избивать вдвоём. Они били по одному и тому же месту — узкой полоске на заднице — снова и снова, пока я не взвыла и не забилась в истерике.
Потом меня зашвырнули обратно в клетку и заставили часами стоять на четвереньках, продев под мышки и бёдра тонкие жёсткие прутья так, что опираться на них было невыносимо больно. Кольцо в носу пристегнули к решётке, в рот засунули мерзкий кляп, а в израненную задницу — толстый фаллоимитатор, прикованный к прутьям. Унижение было таким острым, что хотелось сжаться в комок, но я не могла пошевелиться.
О да, теперь я делала то, что мне велено.
Целый день я смотрела сквозь решётку, переползая из одного неудобного положения в другое, в тщетной надежде, что кто-то посмотрит на меня, скажет что-то, коснётся, отругает, ударит. Рука в рукавице коснулась металла, сжимающего тело, и лёгкое прикосновение к внутренней стороне бедра отозвалось пульсацией внизу. Мышцы сжались, бёдра задрожали. Мне удалось потереть ремнём о перекладину и издать звук. Я подумывала о том, чтобы специально разозлить кого-нибудь и получить взбучку — лишь бы привлекли внимание. Но тут же накатила волна выученного страха. Я свернулась калачиком и задрожала, на мгновение ощутив себя так, будто я и правда что-то натворила.
Постепенно прилив схлынул. Я напомнила себе, что лучше не высовываться, успокоилась и попыталась расслабить мышцы, нывшие после утренней тренировки.
Тренировки на тренажёрах продолжались, но большую часть времени я теперь бегала в упряжке. Арлебен проводил много занятий — у него, похоже, был большой опыт. Сначала он снял с меня пояс верности, а затем затянул на мне упряжь туже, чем любой корсет. Корсеты всегда давят сильнее на одни участки и слабее на другие, в зависимости от того, насколько тело соответствует форме. Но ремни упряжи можно подогнать идеально. Арлебен так и сделал, затягивая их всё туже и туже. Пояс верности вернули на место, и моя талия стала гораздо уже, фактически став частью упряжи. Одни ремни крепились к поясу, другие обхватывали промежность, растягивая половые губы, распухшие под металлическими накладками. Ремни туго стягивали грудь, заставляя её торчать вперёд. Тонкая металлическая пластина между ягодиц крепилась и к анальной пробке, и к красивому пушистому хвосту — рыжеватому, под цвет моих волос. В упряжи имелись крепления для рук, которые заводились высоко за спину. Уздечка с мундштуком была толстой и прочной, ремни туго стягивали голову, уходя от затылка к точке между лопатками.