Костюм дополняли прочные сапоги, отлично защищавшие ноги.
Потребовалось время, чтобы научиться просто двигаться в таком снаряжении, не говоря уже о том, чтобы бегать. Меня снова и снова заставляли выполнять одни и те же движения: шаг, медленная рысь, быстрая рысь с высоким подниманием коленей и прямой спиной. Кажется, у лошадей и джонтов это называется выездкой.
Я снова чувствовала себя так, будто только учусь. Я не понимала, чего от меня хотят, приходилось действовать методом проб и ошибок. Я научилась реагировать на невербальные сигналы, но чаще всего даже не видела того, кто меня тренировал, — мешал пот, слёзы, голова была опущена и стиснута уздой. Ориентирами были только окрики, рывки поводьев и кнут. Кнут хлестал по задней поверхности бёдер, если я недостаточно высоко поднимала колени. Он больно бил по ягодицам, если я бежала недостаточно быстро. Он обвивал грудь снизу, заставляя выпрямляться ещё сильнее, чем позволяла упряжь.
С этим я справлялась.
Поначалу я никак не могла уловить тонкости темпа и движений, понять, как бежать эффективнее и красивее. Я знала, что именно этого они добиваются, потому что, когда я становилась грациознее и собраннее, меня били реже. Я не понимала, как это происходит. Приходилось отбрасывать все мысли и сомнения и просто позволять кнуту учить меня. Я по-прежнему напрягала все нервы, чтобы делать то, что от меня ждали, но только за счёт немой физической реакции на тренировку. Если я пыталась сознательно анализировать, что получается, а что нет, пыталась взять инициативу, то неизбежно зажималась, слишком сильно налегала на постромки, сбивалась с ритма, нарушала симметрию — портила всё. А когда я отдавалась во власть поводьев, упряжи и хлыста, то каким-то образом, обливаясь потом, плача и задыхаясь, делала всё правильно.
В конце концов я стала меньше их раздражать и возвращалась в клетку с меньшим количеством полос и синяков на ноющем теле. Иногда я слышала: «Хорошая девочка, Джиди!» — и это было так приятно, что я едва сдерживала слёзы. Только когда я вела себя особенно хорошо, Хозяин позволял мне слизывать пыль с его сапог.
Иногда к Хозяину присоединялись один-двое мужчин, чтобы посмотреть на тренировку. Я замечала их, пробегая круг. Они сидели, склонив головы друг к другу, но смотрели на меня и переговаривались. У меня возникло чувство, что это не обычные посетители. То, как они смотрели, напомнило мне группу, которая подходила к помосту на аукционе. Меня охватила тревога в предвкушении того, что будет дальше. После тренировок Хозяин позволял им гладить мою грудь, и поначалу я боялась: эти мужчины явно хотели меня. Значит ли это, что Хозяин может меня продать? Я поворачивала голову к нему, насколько позволяла упряжь. Но он крепко и коротко натягивал поводья, пока меня лапали, и это успокаивало.
А потом, однажды, после разминки появилось кое-что новое.
Сооружение из дышел и двух больших, очень тонких колёс с сиденьем посередине — что-то вроде одноколки. Вот, значит, какая была задумка… Меня запрягли, натянули тяжёлую уздечку с удилами и поводьями так, что малейшее движение передавало их требования моему беззащитному рту. А потом впервые надели шоры — я видела только то, что прямо передо мной. Это оказалось на удивление страшно. Я чувствовала себя как животное, которому после операции надевают намордник, чтобы не лизало раны. Я беспокойно вертела головой, пытаясь расширить поле зрения.
Затем дышла пристегнули к моим бёдрам. Я чувствовала дополнительный вес, но он был незначителен, пока Хозяин не уселся в седло. Вот тогда я ощутила его по-настоящему. Как я вообще смогу тащить такую тяжесть? Сколько он будет меня мучить, прежде чем поймёт, что мне не справиться? И всё же тяжесть его тела, давящая на мои бёдра, приносила странное удовольствие. Как это описать? Я была его животным. Он не мог ездить на мне верхом, и меня это вдруг опечалило. Но я могла его… нести. Он мог использовать меня, а я — служить Хозяину, которому поклонялась, но по-новому.