Я посмотрел в застекленное оконце — за орешником, за высокими соснами, сверкал синим сполохами батюшка-Амур! Кстати, в хорошую погоду в бинокль было видно, как играла рыба на плесе. Что и говорить, рыбка здесь была знатная — таймень, калуга, сазан… Ловили и на уху, и засаливали на зиму в бочонках.
— А что, хунхузы такие дурни, что спокойно в засаду пошли? — я искоса глянул на собеседника. — Что, в тайге тайны тропок мало?
Тот, попросив разрешения, вытащил табак и, набивая свою «козью ножку», и покачал головой:
— Хунхузы не дуракы-ы, нет… Да и тропок немало, да-а… Лючи-казаки не все ведают. А хунхуз — мало-мало людей. Здэсь, на этот берэг — мало. А на том — много. В Хайлуцзянь! Я так думай, они на врэмя там спрачутся. У сэбя! Пэрэсидят, людэй подыщут — и снова к нам. С новыми силами! Хунхуз всэгда так дэлай, да. А места в тайга много. От Кобыльей ноги верст с десяток — Росомахина падь, однако. Для лагеря место удобное. Зимой даже, да. Там все тропы… Старатели, промысловики, спиртоносы… Не пройдут мимо!
— Это все понятно, — поднявшись на ноги, я прошелся по небольшой горнице… единственной комнате в фанзе. На стене висели иероглифы удачи и счастья, тщательно нарисованные тушью на белой рисовой бумаге — подарок Ли Вэя.
— Непонятно только, как они собрались на тот берег переправляться? — усевшись обратно за стол, я поиграл конторскими счетами. — Под обстрелом! Да и не май месяц, водичка то…
— Думаю, лодки у них там спратаны, да, — чиркнув спичками Лундстрема, производства Благовещенской фабрики Кунста, невозмутимо пояснил эвенк. Смуглое, испещренное морщинами, лицо его, как всегда, оставалось бесстрастным, в темных узких глазах нельзя было прочитать ничего.
— Лодки?
— Да, хозяин. Хунхузы очень предусмотрительны. Иначе б туда и не шли… А казаки… Казаки их там не догонят! Так что никто стрэлять не будет. Спокойно уйдут. И совсэм скоро вэрнутся!
— Я думаю, Дьяков будет рассуждать так же… — протянул я. — Если еще жив.
— Жив. Хотя, если ты прикажешь…
— А где гарантия, что другой будет лучше?
Тут меня вдруг осенило:
— А что, если поймать есаула на какой-то крючок?
— Э-э, на крючок, — пуская дым, усмехнулся Иван. — Как рыбу, да?
— Правда, для этого нужно знать про него все… Как он живет, с кем дружит, что любит…
— Золото любит, да!
— Золото… Золото все любят, — я пощелкал счетами. — Предлагаешь его подкупить? А зачем это ему? Раз уж он на прииск нацелился… Не-ет, надо на чем-то другом взять… На чем-то противозаконном! Но тут, опять же — свидетели нужны… Хоть господин Пантелеев и хваткий следователь, а все же и у есаула покровители найдутся… Черт!
Резко вскинув голову, я хлопнул в ладоши:
— Они же на прииск напали! Без всякого на то основания… Официального! И свидетелей тому — весь форт!
— Э-э, зако-он… — махнув рукой, протянул Ваня. — В тайге закон — медведь. Кто сильней, того и правда.
— А вот не скажи! — я шлепнул ладонью по счетам. — Казаки — люди государственные. И по государственным же законам и должны жить! А, ежели не хотят, то ничего хорошего для них из того не выйдет.
Эвенк все же сомневался, но я уже не обращал на него внимании, обдумывая пришедшую в голову мысль. Собрать показания всех наших, подать заявление в полицию, в суд… еще лично городскому голове можно… И жандармам! Да-да, жандармам — тоже! Мол, нападавшие хорохорились и громко ругали власть. Мол, они здесь власть, а не царь-батюшка! Вот именно так и написать. Все мои люди это слышали, подтвердят. Проверку начнут обязательно — слава Богу, на дворе не семнадцатый век, а просвещенный и жутко научный девятнадцатый! Телеграф имеется — вести о таких безобразиях быстро запросто до Петербурга дойдут. И уж потом Дьякову точно не до нас будет. Должность бы сохранить да хоть как-то оправдаться!
Докурив, Иван отправился на общую кухню, а оттуда — снова в тайгу, на берег Амура. Наблюдать, как там да что.
Я же, прихватив по пути Полозова, заглянул в медпункт. Доктор Решников — рыжеватый молодой человек в накинутом поверх сюртуке белом халате — встретил нас с улыбкою, да тут же и доложил:
— Больных в стационаре нет, раненых тоже. С утра на прием заходил Шепотков Григорий с фурункулом. Фурункул вскрыт, рана продезинфицирована. Наложена повязка. О чем имеется запись в журнале приема.
— А вы большой молодец, Илья Фомич! — присаживаясь на стул, я кивнул Полозову на топчан, стоявший у стены напротив. И рассказал про свою задумку.
Илья — как и всякий ссыльный — среагировал вполне предсказуемо: