— Всё, хватит! — Я шагнул вперёд, рванул Федота за шиворот, отшвырнул в сторону. Грива, освободившись, тут же вскочил, замахнулся…
— Стоять! — Мой голос ударил как плеть. — Ещё один удар — выгоню вон из форта. Обоих.
Подействовало. Грива опустил руки. Федот тоже успокоился, уставившись в одну точку. В избе воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском лучины в светце.
— Что за бардак? — Я обвел взглядом мужиков. — Кто объяснит?
Мужики переглядывались, молчали. Никто лезть в это явно не хотел.
— Я вопрос задал. Чего молчим? Рассказывайте!
С нар поднялся Артамон. Губа рассечена — видно, тоже успел встрять.
— Федот… — начал он, косясь на здоровяка, — начал он… Говорит, работаем, как каторжные, а золото… ну, уходит туда, сюда… на доктора, на больницу, на эти… на пилюли, говорит… А Грива вступился. Сказал — барин своё дело знает, нечего языком чесать. Слово за слово… ну и… пьяные просто…
«Ага, Федот, — мысленно отметил я. — Недоволен властью. Это надо на заметочку взять, может и ничего страшного, но бывает, что и из таких росточков вырастает сорняк».
— А самогон где взяли? — жёстко спросил я.
— Та… — Артамон запнулся, пожал плечами.
— Говори! — рявкнул я.
— Грива с прошлой баржи… втихаря припрятал… для себя, думал. А Федот нашел… ну и…
— Всё ясно.
Я посмотрел на Гриву. Тот, наконец, поднял глаза. Пьяные, мутные, но уже с проблесками осознания.
— Барин… я не со зла… — начал он.
— Молчать, — оборвал я. — Говорить будешь, когда слово дам.
Повернулся к Федоту. Тот стоял, ссутулившись, исподлобья глядя на меня. В его взгляде читалась обреченность — он знал, что виноват.
— Значит, так, — сказал я, с трудом сдерживаясь. Эх, высечь всех палками, по старинке, чтобы до ума дошло! — Оба дебоширы — за решетку. В подвал. До утра.
— Барин! — взмолился Федот. — Там же…
— Ничего, там сухо и темно, как раз хорошо, ничего постороннего не отвлекает от размышлений о своем поведении. А то, что мыши, так то не страшно, заснуть не дадут. Утром, как в голове прояснится — на самые тяжелые работы. Киркой глину бить, на погрузке бревен. И так — два дня.
Мужики зашумели, переглядываясь. Такая кара была суровой — работать на погрузке и отбойке тяжелее, чем у шлюза.
— А после, — продолжил я, не давая им опомниться, — когда отработаете смену — драить полы. Во всем бараке. В каждом углу. И у врача в лазарете. И в столовой. И в моей конторе. Пока не засверкает как у кота… глаза!
Грива открыл рот, чтобы возразить, но я взглядом заставил его заткнуться.
— Ещё одно слово — выгоню. Обоих. И будете по тайге пешком до города топать. Оружия не дам, припасов тоже. Как хотите, так и добирайтесь. Поняли?
Грива молча кивнул. Федот, опустив голову, кивнул следом.
— А теперь — в подвал. Марш!
Их увели. Мужики, потупившись, начали расходиться по нарам — укладываться спать.
Я вышел на крыльцо. Ночь была звездной, холодной. Вдалеке, за частоколом, чернела тайга. Я глубоко вдохнул, выдохнул.
Внутренний конфликт — это всегда плохо. Но то, что он вылез наружу, даже хорошо. Обнажились слабые места. Пьянство и драки — это не просто так. От безделья. Когда нечем заняться.
«Надо бы на минутке подумать, как быт им скрасить, — подумал я, возвращаясь к себе. — Может и в самом деле библиотеку открыть, как Михаил говорил?»
Утро ворвалось в узкие оконца моей фанзы вместе с приятной песенкой птицы, усевшейся где-то совсем неподалеку. Я поднялся чуть свет, первым делом проверил, как там наши дебоширы в подвале — Федот и Грива сидели тихо, хмурые, с похмелья злые, но уже более-менее осознавшие свою вину. Я велел выпустить их через час, покормить и отправить на погрузку брёвен. «Работы — на двоих. Полный день. Если кто будет ныть — ещё день добавлю», — предупредил я караульного.
Потом, заскочив по пути в столовую и взяв там еды, заглянул к Решникову.
— Илья Фомич, как там наша гостья?
— Ах да, Пелагея! — доктор улыбнулся, принимаясь за дело. — Все нормально, без происшествий. Хорошая девушка. С характером конечно, но послушная. Я её вечером мазью натёр, велел босой не ходить. Всё сделала, молодец. Покормить бы её плотнее.
— Покормлю, — пообещал я.
Я осторожно приоткрыл дверь своей фанзы.
Пелагея уже не спала. Девушка сидела на лежанке, поджав под себя ноги, и с любопытством рассматривала иероглифы на бумажных листах, что Ли Вэй прикрепил к стенам. Волосы её, распущенные и чуть растрёпанные, отливали на солнце тёплой медью. Увидев меня, она слегка смутилась и попыталась пригладить их рукой.
— С добрым утром, — сказал я, проходя к столу. — Завтракать будем.