Мужики разошлись не сразу. Ещё долго стояли, переговаривались, смотрели на машину, на котёл, на пест, который висел в воздухе, как гильотина.
Михаил сидел на бревне у котла, подперев голову руками. Я сел рядом. Мы молчали долго, глядя, как темнеет небо и зажигаются первые звёзды.
— Боишься? — спросил я наконец.
— До чёртиков, — ответил он.
— Я тоже.
Мы помолчали ещё.
— Знаешь, Александр Андреевич, — сказал он, не поднимая головы, — если это сработает… если мы действительно заставим пар поднимать этот чугунный кусок рельса… это будет чудо.
— Не чудо, — поправил я. — Физика.
— Какая разница? — он поднял голову, и в свете догорающей зари я увидел его лицо — усталое, бледное, но спокойное. — Чудо или физика — главное, что это будет наше. Мы сделали это. Своими руками.
— Ещё не сделали, — напомнил я.
— Завтра сделаем.
Мы посидели ещё немного, потом Михаил встал, отряхнул штаны.
— Пойду, высплюсь. Завтра нужна ясная голова.
— Это верно. Иди.
Он ушёл, а я остался. Ночь была тёплой, ветер тянул с реки рыбой и сыростью. Я смотрел на машину — неуклюжую, страшную, похожую на паровоз, который сошёл с ума и решил стать молотом, — и думал. Либо мы перестанем зависеть от кирок и лопат. Либо нас разнесёт в клочья вместе с этой бочкой и пушкой.
Солнце только-только перевалило за сопки, когда я вышел на крыльцо. Воздух был ещё прохладным, с реки тянуло влажной свежестью, но небо обещало ясный, погожий день. Такой, когда всё должно получиться.
Площадка у промывочного шлюза была уже полна народу.
Мужики стояли полукругом, сгрудившись плечо к плечу, и даже с расстояния я видел — сегодня не обычный рабочий день. Федот, вечно угрюмый и нечёсаный, надел вдруг новую ситцевую рубаху — ту, что берег для выходов в город. Степан выскоблил сапоги до зеркального блеска и пригладил бороду. Даже китайцы из бригады Ли Вэя пришли при параде: в чистых тёмных куртках, с аккуратно заплетёнными косами.
Грива стоял в первом ряду, засунув руки в карманы широких портов, и скалился, как мальчишка перед ёлкой. Рубаха на нём была свежая — видно, выменял у кого-то за пайку. Белая, навыпуск, поверх неё — старый кожаный жилет.
— Ишь, жених! — хмыкнул Федот, кивая на его наряд.
— А чего? — Грива повернулся, сверкнул глазами. — Не каждый день такое чудо иноземное запускаем. Может, в историю войдём.
— В историю, — усмехнулся Степан. — В анекдоты войдёшь!
Мужики засмеялись, но без злобы.
Я прошёл сквозь толпу к центру площадки, где возвышалась наша конструкция.
Выглядело всё конечно… неправильно. Слишком грубо и кустарно. В прошлой жизни я бы не подпустил такую машину и на сто метров. Но здесь, это было лучшее, что мы могли сделать.
— Ну что, Михаил? — я повернулся к инженеру. — Готовы?
Михаил стоял у котла, щупая какую-то трубку. Глаза парня блестели, на лбу выступила испарина, но не от страха — от возбуждения.
— Вода залита, дрова заложены, уголь подсыпан, — отчеканил он, не глядя на меня. — Давление поднимаем постепенно. Через час начнём.
— Через час? — переспросил я. — А не рано? Может, ещё раз всё проверить?
— Я уже трижды проверил, — он поднял голову, и я увидел в его взгляде нечто, чего давно не видел: спокойную, почти дерзкую уверенность. — Александр Андреевич, мы сделали всё, что могли. Остальное — за паром.
Я кивнул. Отошёл в сторону, чтобы не мешать.
Мужики расступились, давая мне место в первом ряду. Встали молча, глядя на машину. Кто-то закурил, кто-то просто смотрел, прищурившись от солнца. Грива вертелся, не находил себе места.
— Барин, — окликнул он, — а страшно тебе?
— Нет, — соврал я.
— А мне — да, — он усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. — Боюсь, она не то что породу — сама себя разнесёт. А мы тут, как дураки, стоим, хлопаем.
— Типун тебе на язык, — буркнул Федот.
— А что? Я ж к примеру. Вдруг правда?
— Не каркай.
— Ты паровоз видел? А сколько он вагонов за собой тянет? Вот тут также.
— Это не паровоз!
— А похож! — не унимался Грива.
— Ты видел, чтобы паровоз взрывался? — Федот уже был раздражен.
— Нет.
— Ну вот и тут так же.
Грива почесал затылок.
— И то верно.
Михаил шикнул, прося тишины, поднял руку.
— Давление есть! Пошло.
Голос его прозвучал звонко, почти по-мальчишески. Он стоял у котла, одной рукой держась за манометр, другой — за рычаг клапана. На лице — сосредоточенность и торжество одновременно.
— Добралось до нормы. Можем запускать.
— Давай! — крикнул я.
Он повернул рычаг.
Что-то щёлкнуло внутри цилиндра. Из-под клапана вырвалась тонкая струйка пара — белая, почти прозрачная на солнце. Мужики замерли. Кто-то попятился. Грива, наоборот, шагнул вперёд, вытянул шею.