Гриву откинуло как тряпичную куклу.
— Цилиндр не выдержал! — крикнул Михаил.
Но я понял уже это и без него. Чугунный осколок, размером с ладонь, вонзился в землю в трёх шагах от меня. Другой, поменьше, ушёл в стену склада, пробив доску насквозь.
Грива лежал на спине, раскинув руки. Белая рубаха стала красной — вся, сразу, от ворота до пояса. Парень не шевелился.
Федот подполз к нему на четвереньках, взял за руку.
— Грива… Грива, ты чего? — голос его был тонким, детским, совсем не похожим на обычный бас. — Ты живой? Ты ж…
— Отойдите! — Решников, откуда-то взявшийся, растолкал мужиков, опустился на колени рядом с Гривой. Потрогал шею. Замер.
Поднял голову. Посмотрел на меня.
Я всё понял по его глазам.
— Жив? — спросил я, хотя уже знал ответ.
— Нет, Александр Андреевич, — тихо сказал доктор. — Мертв.
В фанзе было темно.
Я не стал зажигать лампу и даже не разделся. Просто сидел на краю лежанки, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел в потолок. Там, в темноте, ничего не было — только доски, щели, паутина. Но я всё равно смотрел, потому что если закрыть глаза, становилось хуже.
«Да ничего, я быстренько…»
Голос Гривы звучал в ушах так же отчётливо, как несколько часов назад. Я слышал его интонации — эту небрежную, мальчишескую лихость, с которой он отмахнулся от меня. Отмахнулся и шагнул к цилиндру.
Я снова видел его спину — белую рубаху, старый кожаный жилет. Видел, как он протягивает руку к штоку. Как пар вырывается из-под поршня рваными, кашляющими клубами.
Вот ведь дурак! Ну зачем полез? Ни черта в этом не разбирается, а полез!
А если бы я крикнул громче? А если бы успел оттащить? А если бы с самого начала запретил подходить к машине без команды?
Эх, столько вопросов! Хотя правда простая и тяжёлая, как тот чугунный пест, который сегодня утром падал в такт, как сердце. Грива умер, потому что я не предусмотрел проверку металла.
Не предусмотрел. Даже не подумал. В прошлой жизни, когда я подписывал контракты и принимал объекты, существовали нормы, стандарты, дефектоскопы, рентген, контроль качества — десятки людей, которые отвечали за каждый болт, каждую сварную швабу. Здесь нет ничего.
Пушка оказалась с трещиной. Поэтому и продавалась задешево вместо того, чтобы выполнять свою основную функцию. Почему я не подумал об этом? Почему не догадался?
«Потому что я привык к победам, — злобно подумал я. — Тигра убил, казаков отбил, с золотом пошло как по маслу. Вот и поверил в свою могущественность. Поверил, что знания из будущего делают меня неуязвимым. Особенный!»
А оказалось — нет.
Я встал, прошёлся по фанзе. Наткнулся на стол, за которым мы с Михаилом рисовали чертежи. Бумаги лежали ровной стопкой — расчёты, схемы, пометки карандашом. Я провёл пальцем по краю верхнего листа, где Михаил вывел крупными буквами: «ПРОЧНОСТЬ — ЗАПАС 3 КРАТНЫЙ».
Запас — это было про котёл, не про цилиндр. Цилиндр мы не считали. Пушка — она и есть пушка. Чугун, да такой толстый. Ну что может случится?
Дурак.
Я сел за стол, уронил голову на руки. В ушах всё ещё звучал тот глухой, утробный «бух» взрыва. И после него — тишина. И Федот, который полз к Гриве на четвереньках, звал его по имени, как маленького.
«Грива… Грива, ты чего? Ты ж живой?»
А Грива не отвечал. Лежал на спине, раскинув руки, и белая рубаха становилась красной, прямо на глазах.
Холм, где хоронили умерших форта, находился в четверти версты от частокола, на сухом, продуваемом всеми ветрами месте. Отсюда была видна река — широкая, серебристая, уходящая к горизонту. Грива любил смотреть на реку. Часто, после смены, уходил на берег, стоял молча, глядя на воду.
— Здесь ему будет хорошо, — сказал Степан, когда последний ком земли упал на крышку самодельного гроба.
Мы стояли вокруг свежей могилы. Те, кто был в форте. Все, кроме караульных, которых Базиль оставил на вышках — мало ли что. Мужики в чистом, кто в чём пришёл. Китайцы из бригады Ли Вэя — тоже. Иван в своей малице, хотя было тепло. Доктор Решников с перевязанной рукой — помогал тащить носилки, потянул связку.
Михаил стоял чуть поодаль, не поднимая головы. Бровь ему зашили, под глазом расплылся синяк, но он отказывался лежать в лазарете. Пришёл. Стоял, сжимая в руках кепку, и смотрел в землю.
Я шагнул вперёд.
Говорить не хотелось. Не потому, что нечего сказать — а потому, что любые слова сейчас звучали бы фальшиво.
— Грива, Григорий, — сказал я. — Ты был хорошим человеком. Не всегда послушным — но хорошим. Мы не сберегли тебя. Я не сберёг.
Помолчал.
— Прости.
Мужики зашевелились. Кто-то кашлянул. Степан, стоявший рядом, опустил голову.