— Федот, — окликнул я парня. — Ты что там считаешь?
— Восемьсот семьдесят… четыре… удары, Александр Андреевич, удары считаю. Восемьсот семьдесят пять…
— Зачем?
— А чтобы знать, — ответил он, загибая пальцы, чтобы не сбиться. — Если выдержит тысячу — значит, надёжная.
Я глянул на Михаила, тот лишь пожал плечами.
— Не знаю откуда он это вообще взял, — шепнул парень.
— И как? — крикнул я Федоту.
— Работает. Восемьсот семьдесят… девять…
Он произнёс это с таким спокойным, весомым достоинством, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Земля круглая, вода мокрая, машина работает. Чего ещё желать?
— Восемьсот семьдесят десять… то есть, восемьсот восемьдесят…
Два дня назад Михаил перебрал весь цилиндр заново. Заказал в городе новую пушку у ушлой купчихи. Прежде чем купить проверили. Стучали молоточком, слушали звон, подолгу водил пальцами по гладкой поверхности, выискивая трещины с лупой. Осмотрели пушку со всех сторон и не один раз. Ничего не нашли. Купчиха также показала документы, что пушка была куплена на Обуховском сталелитейном заводе и никогда не использовалась, то есть была практически новой.
— Готово, — сказал Михаил, когда мы вчетвером, кряхтя, устанавливали цилиндр на место. — Теперь не подведёт.
В первый день испытаний, когда пест снова задвигался вверх и вниз, мужики стояли молча. Не кричали «ура», не хлопали по плечам. Просто смотрели. Волнительным был запуск. Кто-то украдкой поглядывал на холм, туда, где покоился Грива.
Бух. Бух. Бух.
Федот щёлкал пальцами, считая про себя. Степан стоял, скрестив руки на груди, и хмурился. Китайцы — те просто сидели на брёвнах и смотрели, как пест вколачивает в землю валун за валуном, превращая их в щебень. Так и смотрели, в скорбном молчании.
— Девятьсот девяносто семь, девятьсот девяносто восемь, девятьсот девяносто девять… тысяча! — торжественно провозгласил Федот, повернувшись к нам.
— Кажется, получилось, — сказал Михаил. — Хотя и так было понятно, до тысячного удара.
— Получилось, — согласился я. — А счет ударов будем считать динамическим испытанием.
— Так что, барин? — Федот повернулся к нам. — Выходит сладили машину?
— Сладили.
— Я все равно продолжу счет — на всякий случай.
На трехтысячном такте решили начать подкидывать под пест первое ведро плотной, слежавшейся глины с золотом. Пест ударил и глина тут же разлетелась брызгами. Ударил второй раз — превратилась в крошку. На третий — в пыль.
Степан тут же соорудил из досок что-то вроде заборчика, чтобы глину не швыряло во все стороны. Разбитые камни смотрели.
Михаил зачерпнул пригоршню, пропустил сквозь пальцы.
— Годно, — кивнул я. — Теперь на промывку. Посмотрим, сколько выйдет.
Потери оказались незначительными — не больше десяти процентов. А производительность подскочила сразу на треть. Треть, Карл!
— Вот это дело, — Степан, увидев цифры, впервые за долгое время улыбнулся. — Теперь мы и эту жилу одолеем.
Мужики потихоньку отходили. Снова зашумели в столовой. Вечером кто-то затянул песню — старую, заунывную, про вольную волюшку и далёкий дом. Несколько голосов подхватили, потом смолкли — и снова запели, уже громче.
Гриву поминали на девятый день. Степан сходил в лес, нарубил молодых берёзок — веников на баню. Потом все вместе парились, хлестали друг друга до красноты. Решников, который поначалу отказывался — боялся, что угорит, — и тот не выдержал, залез на полок.
— Веник берёзовый — он дух очищает, — сказал Иван, когда мы, красные и распаренные, сидели на крыльце. — Грива теперь чистый. Верхом на облаках скачет.
— Ты в это веришь? — спросил я.
— А ты нет? — он посмотрел на меня своими чёрными, блестящими глазами.
— Не знаю, — честно ответил я. — Хочу верить.
— Хотеть — уже половина веры, — сказал он и ушёл в темноту, оставив меня одного смотреть на звёзды.
Все-таки смерть Гривы догнала и меня. Я хотел думать, что крепок, но в какой-то момент, когда машина наша уже вовсю работала третий день и все вроде успокоились, я вдруг поймал себя на мысли, что устал. Усталость эта была не физической, но душевной. В какой-то момент даже захотелось вернуться туда, обратно, к себе, в свое время…
Я невольно улыбнулся. Вот так новости! Сколько я уже тут? Даже счет времени потерял и редко, очень редко, вспоминал о прошлой жизни, больше в контексте удобства, когда идешь в туалет или просыпаешься утром и хочется кофе из турки. Но никогда вот так, когда хоть волком вой.
И первым это мое состояние заметил эвенк.
Утро было хмурым, когда Ваня постучал в дверь моей фанзы. Я сидел над бумагами, перебирал сметы, считал, сколько ещё нужно закупить муки перед ледоставом. Цифры плыли перед глазами, мысли путались.