— Боль в животе, — сказал я. — Сильная. Началась после обеда.
Решников кивнул, жестом попросил всех выйти. Остались только я, Михаил (который подоспел на шум) и сам доктор.
— Сейчас, голубчик, посмотрим, — деловито сказал Решников, склоняясь над Степаном. Голос его был спокойным, даже ласковым — совсем не тот жёсткий тон, которым он отчитывал мужиков за антисанитарию.
Он начал осмотр. Сначала пощупал пульс — большая рука Степана лежала поверх одеяла, и доктор придержал её, считая удары. Потом велел раздеться до пояса. Степан, морщась, подчинился.
— Где болит? Здесь? — Решников надавил на правый бок, чуть выше паха.
Степан взвыл, дёрнулся.
— Там! Там и болит! Печёт, будто ножом режут!
— А здесь? — доктор перенёс руку чуть выше, под рёбра.
— Меньше. Терпимо.
Решников выпрямился, задумался. Потом попросил Михаила принести стетоскоп — тот самый, новый, только что выписанный из города.
— Послушаем, — сказал доктор, приложив раструб к животу Степана в разных местах. Тот затаил дыхание, и в избе стало тихо.
— Ну? — осторожно спросил я после паузы.
— Кишечные шумы есть, но слабые, — пробормотал Решников. — В правой подвздошной области — почти никаких. Приглушены.
Он отложил стетоскоп и попросил Михаила принести стакан воды. Степан выпил с трудом.
— А теперь покашляй, — велел Решников.
Степан кашлянул и застонал — боль в боку стала острее.
— Симптом Щёткина-Блюмберга положительный, — пробормотал доктор, почти не обращаясь к нам. — При отрывистом надавливании и резком прекращении боль усиливается. Это говорит о перитоните.
— Вот так сразу? — удивился я.
— Сразу, — кивнул Решников. — Но у нас есть ещё несколько тестов. В старых книгах описывают.
Он попросил Михаила принести длинную линейку и велел Степану лечь на спицу, выпрямив ноги. Потом измерил расстояние от пупка до обеих передних костей таза.
— Правая сторона больше. На сантиметр. Это ещё один признак.
Доктор попросил Степана приподнять правую ногу, согнутую в колене, и надавил на внутреннюю сторону бедра, пытаясь согнуть его в тазобедренном суставе. Степан заорал — боль была невыносимой.
— Плохи дела, — пробормотал Михаил, смотря через плечо Решникова.
— Воспалительный процесс захватывает подвздошную мышцу, — кивнул доктор. — Зачит, аппендицит уже гнойный, запущенный.
Он велел Степану повернуться на левый бок и вытянул правую ногу назад — раздался новый крик.
— Боль усиливается от натяжения брыжейки. Всё, — Решников выпрямился, стягивая халат. — Сомнений нет. Острый гнойный аппендицит. Нужна операция. Срочно.
— Здесь? — спросил я. — Сейчас?
— Здесь и сейчас. Другого выхода нет. Если не прооперируем — через день-два начнётся прободение, потом перитонит, потом… — он не договорил, но все поняли.
Я посмотрел на Степана. Он лежал, закрыв глаза, тяжело дыша. Потом открыл их и сказал тихо, очень тихо:
— Режьте, барин. Всё одно помирать. А так… может, и выживу.
— Ты не помрёшь, — ответил я. — Для этого больницу эту строил, чтобы лечить.
— Заодно и испробуем новую больничку нашу!
— Чего раньше не жаловался? — строго произнес Решников. — когда боли только начались?
— А чего жаловаться? Привычные. Болит в животе — отвар елочный али дубовый.
— Отвар! — фыркнул доктор. — Вот тебе и отвар. Ладно.
Он кивнул Михаилу.
— Помочь сможешь?
— Смогу.
— Тогда кипяти инструменты. Вон там кастрюля, на другой полочке инструменты. Да, все их и кипяти. Александр Андреевич, — он повернулся ко мне, — нужен спирт, карболка, чистые простыни. И помощники — два человека, чтобы Степана держали. Он будет бредить от боли, опия я дал, но это не наркоз.
— Сделаем, — сказал я и вышел отдавать распоряжения.
Солнце уже садилось за сопки, когда мы начали готовиться к операции. Форт замер в напряжении. Мужики, узнав, что будут резать Степана, крестились и шептались. Ли Вэй прислал двух своих самых спокойных людей — держать пациента.
Решников мыл руки. Щёткой, с карболкой, снова и снова, до красноты.
— Всё, — сказал он, пристально осматривая. — Пора. Александр Андреевич, вы…
— Я снаружи подожду, — сказал я. — Все равно от меня никакой пользы. Если вы не против?
— Конечно, — кивнул доктор. — Лучше тут, с людьми, успокойте. А я уж постараюсь сделать все, что в моих силах.
Я остался снаружи. Дверь лазарета закрылась за доктором. Снаружи, у крыльца, толпились мужики. Я велел им разойтись по местам, но они не ушли — просто отошли подальше, к кузнице, и замерли там, глядя на дверь.
Да и сам я не мог уйти. Не мог работать, не мог есть, не мог думать ни о чём, кроме того, что происходило внутри. Больница… Черт, да какая это на самом деле больница? По сравнению с тем, что будет в моей времени это просто сарай. Ни мониторов, ни капельниц, ни стерильных перчаток…