У меня закружилась голова. Мне стало физически плохо от этого контраста.
Напряженная тишина повисла надо мной и лишь изредка — сдавленные, глухие стоны Степана. И эти звуки, похожие на мычание раненого зверя, были страшнее любого крика.
«Если он умрёт… — мысль пришла сама собой, холодная и липкая, как утренний туман над рекой. — Если он умрёт, я потеряю десятника. Человека, которого слушаются мужики. Который знает, кому что поручить, на кого положиться. С кем я посоветуюсь, когда нужно принять трудное решение? Ваня? Он таёжник, но не организатор. Михаил? Он инженер, тонкий, как его карандаш. Ли Вэй? Он чужой для русских, и язык не всегда позволяет понять друг друга с полуслова».
Нет. Я отогнал эту мысль. Нельзя так думать. Степан ещё жив. Я слышу его стоны — значит, жив. Доктор внутри. Решников не из тех, кто сдаётся.
Я прислонился к стене лазарета, закрыл глаза. Время тянулось медленно. Казалось, прошла вечность, но луна почти не сдвинулась с места.
В какой-то момент я услышал, как внутри заговорили громче. Китайцы что-то забормотали на своём языке, Михаил резко, испуганно сказал: «Илья Фомич, пульс слабеет!» Потом — удар, словно кто-то ударил кулаком по столу, и голос Решникова, жёсткий, командный: «Не смей умирать! Слышишь, Степан? Держись!»
Я замер, не дыша. Степан застонал — громче, чем прежде, почти закричал. Потом — тишина. Звенящая, страшная тишина.
«Всё, — подумал я. — Всё. Не выдержал».
Но нет. Через минуту послышался слабый, едва уловимый голос Степана: «Живой я… Не ори, доктор».
Я выдохнул. Выдохнул так, будто не дышал целую вечность. Стена, на которую я опирался, вдруг стала мягкой, и я понял, что просто съезжаю по ней вниз, сажусь на корточки, обхватив голову руками.
«Живой. Степан живой».
Ещё час. Или два. Я потерял счёт времени. Стоны стали реже, потом совсем затихли. Внутри уже не кричали, а говорили тихо, деловито. Похоже, самое страшное осталось позади.
Наконец дверь открылась.
Вышел Решников. Он был бледен, халат забрызган кровью. Руки по локоть в тёмных пятнах, которые он вытирал тряпицей. Усы обвисли, лицо осунулось, глаза запали. Он выглядел старше лет на десять.
Я вскочил, подбежал к нему.
— Ну? — в нетерпении спросил я.
Решников посмотрел на меня. Выдержал паузу. Потом он сказал:
— Жить будет.
Я схватил его за плечи, затряс от радости.
— Молодец, доктор!
— Операция прошла успешно, — продолжил Решников, вытирая лоб. — Аппендикс удалили полностью, гной вычистили, дренаж поставили. Сейчас он спит — под опием. Если не начнётся заражение, через неделю встанет. Но месяц — без работы. Никакой тяжести, никаких шлюзов. Только покой и мои отвары.
— Сделаем, Илья Фомич!
— Не меня благодарите, — он покачал головой. — Если не больница, то…
Он махнул рукой.
Я похлопал Решников по плечу, и он, кажется, впервые позволил себе улыбку — усталую, но довольную.
— Александр Андреевич, скажите мужикам, чтобы не шумели. Степану покой сейчас нужен.
— Сделаю.
Я повернулся к людям.
— Степан жив! — крикнул я. — Доктор сказал — будет жить!
Глава X
Солнце только-только перевалило за сопки, когда я вышел к промывочной площадке. Утро было росистым, воздух — прозрачным и свежим, пахло хвоей, нагретой за ночь землёй и рекой. Хорошо! Из-за шлюзов доносился ровный, тяжёлый «бух-бух-бух» парового молота. Пест взлетал и падал, взлетал и падал, превращая глинистую породу в крошку.
Михаил стоял у машины, прислонившись плечом к цилиндру, и что-то записывал в потрёпанную амбарную книгу. Очки его блестели на солнце, из-под картуза выбилась непослушная прядь волос. Увидев меня, он кивнул, но не оторвался от записей.
— Доброе утро, Александр Андреевич.
— И тебе не хворать, — я подошёл ближе, похлопал ладонью по чугунной станине. Машина вибрировала ровно, глубоко, как живая. — Как наша железная лошадка?
— Работает, — Михаил поднял голову, и я увидел в его глазах привычную уже смесь гордости и усталости. — Третью неделю без сбоев. Производительность выросла на треть. Мужики уже не вздрагивают при каждом ударе.
— Привыкли.
— Привыкли, — согласился он. — Да и опасности никакой. Главное — не лезть, когда работает.
— Вот именно, — кивнул я. — Опасности никакой. Так может и не стоит возле нее стоять все время?
Михаил поднял взгляд, виновато улыбнулся.
— Все равно лучше перепроверить.
— Михаил, думаю, и без перепроверок понятно, что работа налажена.