— Угодно проверить здесь все, — с недоброй усмешкою заявил Прянишников. — Это кто?
Он указал на задержанного.
— Постоялец, — пожал плечами Баев. — А как зовут — не помню. Много их тут бывает. Этот вот недавно… Кучер еще с ним и девицы… Я не препятствую. Чего ж!
Не выдержав, я вскочил с лавки и схватил «купца» за грудки:
— Барышни где?
— Так… там… — кивнув куда-то вверх, испуганно отозвался тот. — В покоях.
Я вытащил револьвер:
— Веди! Живо!
Да уж… Учитывая репутацию Ваньки Коросты, медлить было нельзя!
Все мы — я, Базиль и полицейские — следом за купцом поднялись на второй этаж… Хозяин, Баев, светил позади свечкой.
Чья-то тень проскочила мимо и, оттолкнув лже-купца, ринулась по лестнице вниз.
— Стоять! — закричал урядник. — Это — Короста! За ним! Скорее! Эх… не упустить!
Черт с ним, с Коростой…
Я взял купчину за шиворот:
— Так где?
— Эвон… — тот кивнул на дверь.
Я распахнул, ворвался…
Обе девушки — слава Богу, живые! — сидели на кровати. Лица их казались бледными даже в свете керосиновой лампы…
Напротив, за столом, спиной к двери расположился какой-то мужчина в синем казачьем чекмене…
— Дядя Саша! Беги! — завидев меня, крикнула Пелагея.
Сидевший за столом обернулся…
Дьяков! Чертов есаул!
— А, господин Громов? — тонкие губы есаула скривились в зловещей ухмылке. — Ну, вот и свиделись… И не тычьте мне револьверами! Лучше сложите оружие и посмотрите в окно… И вы тоже, господин Хватов. Видите во дворе моих казачков? Их там две дюжины. Это вам не цирк!
Глава XVII
— Ты думаешь, я приехал один? — спросил я.
Дьяков усмехнулся.
— С тобой только двое. И три полицейских внизу. Против моих двадцати.
— Ты забыл про Рино, — сказал я. — Который ускакал за подмогой час назад. Скоро тут будет толпа.
Я блефовал, но иного выбора у меня не было.
Лицо есаула дрогнуло. Всего на секунду. Потом он снова усмехнулся — но усмешка вышла натянутой, будто маска, которая вот-вот треснет.
— Брешешь.
— Проверь.
Дьяков побледнел. Пальцы его, лежавшие на эфесе шашки, побелели.
— Врёшь, Громов, — повторил он, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Не мог ты послать. Не успел бы.
— А я и не посылал, — сказал я. — Рино уехал в город, за подмогой, ещё до того, как мы сюда приехали. Потому что я предполагал, что ты здесь будешь. Или не ты — так твои люди. Так что я заранее подсуетился.
Дьяков не ответил. Пристально посмотрел на меня. В его глазах — маленьких, глубоко посаженных — что-то менялось. Злоба уступала место чему-то другому. Страху?
— А ты, Громов, не так прост, как я думал, — тихо сказал он. — Я тебя за купца держал. За торгаша. Который бумажки только умеет подписывать да мужиков считать. А ты… — он помолчал, — воюешь. И воюешь умело.
— Я не воюю, — ответил я. — А просто защищаюсь.
— Защищаешься? — Дьяков шагнул ко мне. Базиль напрягся, но я поднял руку — не лезь. — Ты, Громов, на чужой земле встал. На казачьей. На нашей. И называешь это «защитой»?
«Ага, знакомый типаж, — улыбнулся я. — Корпоративный рейдер из девятнадцатого века!»
— Земля — казённая. Я её арендовал по закону.
— Закон! — Есаул сплюнул. — Закон для вас, для пришлых, писали. Чтоб нашу землю расхватывали. А мы, казаки, здесь веками живём. Мои деды здесь границу стерегли, от хунхузов и маньчжуров берегли. Кровью землю поливали. А теперь приходит какой-то купчишка, бумажку показывает — и всё, земля его? Не по-людски это, Громов. Не по-божески.
— А нападать на мой прииск, жечь штабеля, подсылать убийц — это по-божески? — спросил я. — Девок воровать, в заимке держать — это по-казачьи?
Дьяков дёрнулся, будто я ударил его. Лицо исказилось.
— Девки сами пришли, — сказал он глухо. — Я их не крал. А Короста… Короста — наймит. Я его не за убийство нанимал, за другое. Что он там учудил — без меня.
— Ты за всё в ответе, — сказал я. — Ты — старший.
— Старший, — горько усмехнулся Дьяков. — Старший, который ничего не может. Который смотрит, как его станицу разоряют, как мужики из губернии приезжают и лучшие земли забирают. А ему, казаку, — жалкие клочки, где и лошадь не развернётся.
Он помолчал, потом заговорил снова — тихо, почти шёпотом.
— Ты не знаешь, Громов, каково это. Когда твою землю отдают торгашам. Когда ты должен кланяться каждому чиновнику, каждому писарю, чтобы тебе оставили кусок, на котором твои предки жили. Когда твоя станица смеётся за спиной: «Есаул наш испугался, купца боится».
Он посмотрел на меня. В глазах его горел огонь.
— А на том берегу, — он кивнул в сторону окна, — китайцы. Хунхузы. Они тоже ждут. Только и смотрят, когда мы ослабеем. Чтобы прийти и забрать всё. И что останется? Ничего. Пустое место. И никто не вспомнит, что здесь, на этом месте, казаки стояли. Сто лет стояли. Двести.