— Далеко? — спросил я.
— Версты три, не меньше.
— Объезжай.
Мы двинулись в обход, петляя между замшелыми валунами и чахлыми берёзками.
— Александр Андреевич, — неожиданно спросила Кожина, — а вы в Благовещенске-то надолго?
— Не знаю, — честно ответил я. — На день, на два. Дела.
— А к кому, если не секрет? — спросила Савицкая, и в её голосе послышалось лёгкое любопытство.
— К знакомым, — уклончиво ответил я, не желая вдаваться в подробности.
Дамы переглянулись, но расспрашивать не стали.
К полудню мы добрались до Рыжей пади — длинной, заснеженной лощины, окаймлённой скалистыми гребнями. Здесь ветер дул сильнее, сдувая снег с вершин и занося им тропу. Лошади устали, шли медленнее.
— Давай, родимые! — подбадривал их кучер. — Ещё немного — и тракт.
— Тракт? — удивился я. — Мы разве на тракт выедем?
— А то! — кучер усмехнулся. — Знамо дело, выедем. Там уж дорога наезженная, до самого города.
Это интересно. Нужно будет запомнить, про такой маршрут я еще не слыхивал, да и на карте он не помечен. Удобно будет. И путь короче.
Последние версты дались тяжело. Дамы замолчали, притихли. Кожина задремала, положив голову на плечо подруги. Савицкая смотрела вперёд, не отрываясь, и я вдруг поймал себя на мысли, что в этом взгляде есть что-то детское, почти беззащитное.
Когда ближе к вечеру вдали показались первые дома Благовещенска, я облегчённо выдохнул.
— Ну вот, — сказал я, оборачиваясь к дамам. — Приехали.
Лошади, почуяв близкий отдых, прибавили шагу.
— Спасибо за компанию, Александр Андреевич, — сказала Савицкая.
— Не за что, — ответил я. — Это вам спасибо, что не бросили в пути.
Кожина проснулась, зевнула и посмотрела по сторонам:
— А где это мы?
— В городе, — ответил я. — Приехали.
Она улыбнулась, поправила платок и сказала:
— А хорошо, что вы с нами поехали. А то скучно было бы.
— Да уж, — поддакнул кучер, сворачивая на улицу Петербургскую. — Без барина вовсе несподручно. Он и мужиков поднатаскал, и дорогу знает.
Сани остановились у ворот большого дома.
Я помог дамам выйти, попрощался.
— Заезжайте, если будете в городе, — сказала Кожина.
— Обязательно, — пообещал я.
Савицкая лишь кивнула.
Сани отъехали.
Я посмотрел вслед, потом повернулся к Митьке и Еремею.
— Ну что, ребята, вначале заедем в аптеку, прикупим все по списку, еще не стемнело, должны успеть. Или вот что. Вот вам деньги, езжайте сами в аптеку.
— Сами?
— Сами. Прикупите все по списку, а потом в гостиницу, номер снимете. Сильно не шикуйте, без излишков. Справитесь?
— Конечно справимся, Александр Андреевич, — ответили они хором.
Я свернул в знакомый переулок.
Фонари здесь горели редко, и я двигался почти наощупь, придерживаясь рукой за шершавые бревенчатые стены. Снег поскрипывал под ногами, мороз пощипывал щёки, но внутри, под тулупом, было жарко — от быстрой ходьбы, от волнения и от нелепой, почти мальчишеской надежды, что она окажется дома.
Дом стоял на отшибе, с закрытыми ставнями, заметённый сугробами почти до крыльца. Я поднялся на крыльцо, постучал — негромко, условным стуком: два коротких, один долгий.
Дверь открыла Алевтина, та же суровая женщина в чёрном платье и белом чепце. Узнала меня не сразу — вгляделась, нахмурилась, потом, кажется, вспомнила, молча посторонилась и кивнула в глубь коридора.
— У себя, — сказала она негромко, без лишних вопросов.
— Благодарствую, — я скинул тулуп, повесил на вешалку, стряхнул снег с сапог и шапки.
Алевтина ушла в свою каморку, громыхнув задвижкой. Я прошёл по коридору, знакомому до последней половицы, и остановился у двери.
Сердце колотилось где-то в горле.
Я постучал.
— Войдите, — раздался из-за двери ровный, спокойный голос.
Я толкнул дверь, переступил порог.
В комнате было тепло. Свечи горели в золочёных подсвечниках, отбрасывая на стены танцующие тени.
Она стояла у окна, спиной ко мне, закутанная в тёмно-синюю шаль. Услышав шаги, обернулась.
— Александр Андреевич, — в её голосе удивление, смешанное с чем-то ещё — я не сразу понял, с чем. — Вы ли это? В такую погоду — и в город?
— Дела, Елизавета Петровна, — я остановился у порога, не решаясь подойти ближе. — Важные.
— Дела? — она улыбнулась. — Только ли дела?
Глаза её, серо-зелёные, с длинными ресницами, смотрели на меня в упор, и я почувствовал, как что-то переворачивается в груди.
«Спокойно, — сказал я себе. — Ты не мальчишка».
— И дела, и не только, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. И вдруг сам от себя не ожидая вдруг выпалил: — Соскучился.