Иван с Кондратием явились из тайги через пару дней. Станица Ярчинская, откуда были родом казаки есаула Дьякова, располагалась на берегу реки, верстах в тридцати выше нашего прииска.
— По Амуру-реке — везде караульные, разъезды, посты, — с протяжным акцентом пояснил эвенк. — Незамеченным по реке не подберешься. Дуннэ чэчэвэн этэнны боконо! Не догнать края земли.
— По дороге — тоже, — Кондратий скривился и почесал затылок.
Низкорослый, сгорбленный, в лохмотьях, висевших на нем, словно на вешалке, с огромным, уродливым горбом, из-за которого голова казалась вдавленной в плечи, бывший каторжанин производил весьма отталкивающее впечатление. Его всегда покрытое грязью и щетиной лицо казалось вечно перекошенным, отнюдь не природой, а лишениями и постоянной болью. Однако, внешность была обманчива — хорошо узнав Кондратия, я давно уже считал его человеком редкостной порядочности и чести. И это ж надо было умудриться — при таких-то жизненных перипетиях сохранить и то, и другое!
Ли Вэй лично согласился возглавить небольшой отряд из своих китайцев и отобрал с собой семерых, покрепче и посвирепее на лица. Переодеваться жителям Поднебесной не требовалось — хунхузы одевались в точности так же, по-крестьянски. Ли Вэй лишь велел изготовить страшные краснобородые маски. Что же касаемо проводника Ивана, то эвенк тоже походил на хунхуза. Как смеялся Базиль — поди, там их разбери! Кто эвенк, кто якут, кто маньчжур, китаец… Для европейского глаза — все на одно лицо! На это и был расчет…
Двое мальчишек-пастушков разложили костерок на опушке. Рядом, на заливном осеннем лугу, жевали травку коровушки. Густая нынче трава, вкусная, уж до зимы скот — точно на вольном выпасе будет.
— А хороша выйдет ушица! — помешав аппетитно булькающее варево большой деревянной ложкой, старший пастушок попробовал уху ан вкус и, чуть подумав, вытащил из сумки завязанную в тряпицу соль.
— Соль! — изумился его младшенький сотоварищ. — Откуда?
Соли и впрямь, не всегда вдосталь было, далеко не всегда. Особенно — в бедняцких-то семьях!
— Откуда? От верблюда! — мотнув лохматой головой, засмеялся старший. — Видал хоть раз такого зверя?
— На картинке токмо…
— А я в Благовещенске, на ярманке, видал!
— Митрош, — младший все же не унимался. — Откель соль-то? Неужто, у тетки Пелагеи спер?
— Да щас! Нужна мне ее соль! — презрительно скривился Митроха. — У спиртоноса зашедшего взял. Я ему — хлебушка кусок, он мне — сольцы малость отсыпал. Ну а хлебушек… тот — да, у тетки Пелагеи… Да от нее не убудет! Вчерась, ведьмища, так мне по шее треснула! И, главное ведь — ни за что! А, Алеха?
— И мне треснула… Бо-ольно!
— Ничо! Вырастем, поступим в казаки… Эх! Добыча воинская будет — ого-го!
— Митрош, — тут же засомневался Алеха. — А нас точно в казаки возьмут? Не скажут, что сопливые?
— Так мы ж вырастем, дурень! Мы ж казацкого роду… хоть и голь-шмоль… Пока!
Митрофан громко засмеялся и снова попробовал уху:
— Скоро готова будет!
— В казаки… — глянув в небо, мечтательно протянул младшенький. — Неужто, и вправду, коня дадут, саблю…
— Не саблю, а шашку, дурья твоя башка!
— А чем, Митрош, отличаются?
— Шашка легче, удобней. Изогнута меньше. И вытащить ее из ножен куда как быстрее сабли! Да и рубить сподручнее…
Откуда-то с луга вдруг донесся собачий лай.
— Тунгус! — встрепенулся Митрофан. — Чего он разлаялся-то? Неужто, Бурушка в болотину забрела?
Глянув на луг, Алеха поковырял в носу:
— Не, Бурушка — корова умная, в болотину не пойдет. А вот Рыжуха, та — да. Может! Побежали-ко?
— Да! Побеждали! А то, не ровен час, будет нам!
Запахнув армячки, отроки побежали по лугу, к стаду…
— Ну, точно, Рыжуха!
— И Бурушки тож не видать!
— И Репейки!
— Репейку не жаль — нетель!
— Сам ты, Алеха, нетель! Репейка — телка добрая, стельная… А где Тунгус-то? Чегой-то не слыхать… Эгей! Тунгус, Тунгус! Где ты, псинище?
— Тунгу-ус!
Глянув вдаль, Алеха вдруг оборвал крик и испуганно оглянулся на старшого:
— А у болотины-то коровенок не видать!
— Сам вижу, что не видать… — озадаченно протянул Митроха. — И Тунгус этот, змей брехливый, куда-то делся!
— Может, за коровами побежал?
— Может… Ох! Ты глянь… вон на тропу… Копыта!
На грязной тропинке и впрямь виднелись четкие отпечатки копыт… да еще и следы человечьи!
— Гли-ко… сапоги!
— Сам ты сапог! Башмаки это… Китайские! Неужто, китайцы коров увели?
— Митрош… Глянь… Вон, у кусточков… А ну-ка!
В высокой траве у густых зарослей таволги, вытянув лапы, лежал верный пастушеский пес Тунгус. Серый, с рыжими подпалинами. И мертвый. В окровавленном боку его торчала стрела с вороньими перьями и длинным синим древком.