— Соскучились? — она подошла ближе, и я уловил запах её духов — жасмин, лаванда, что-то ещё. — Смелое заявление.
Я выругался про себя. Не нужно было этого говорить. «Соскучился»! Ну что за глупые детские словечки?
Елизавета Петровна не из тех девушек, кого проймешь такими фразочками. «Соскучился»… Тьфу! Позор.
— Вы, Александр Андреевич, в последнее время только и делаете, что рискуете, — улыбнувшись, произнесла девушка. — То с хунхузами, то с казаками. А теперь — зимняя дорога через тайгу. Не боитесь?
— Не боюсь.
— Не обманывайте. Садитесь, — она кивнула на диван, сама устроилась напротив, в кресле, поправила шаль. — Рассказывайте. Что у вас случилось? Ведь не просто же так приехали.
Я сел.
— Да ничего особого не случилось. Скучно стало. Зима, добычи нет, сами знаете. А еще лекарства закончились. Вот решил проветриться, до города съездить.
— А сами — ко мне? — вновь улыбнулась Елизавета. И увидев мое смущение, спросила: — Впрочем, гостям я рада, тем более таким. У меня наливка вишневая есть, будете?
— Буду, — кивнул я.
Согреться и в самом деле хотелось.
— Вы уж извините, у меня рюмочек нет, только вот… — девушка смущенно протянула мне стакан.
— Ничего страшного. Я к посуде не привередлив.
Я взял стакан, сделал глоток. Вкус был приятным — сладким, с лёгкой кислинкой, и на душе стало чуть теплее.
Елизавета села рядом, на диван.
— Расскажите про ваш форт, — попросила она. — В частности, про театр.
— О, а вы про него знаете?
— Конечно! Ходят слухи по городу. Я про выступления, которые с помощью тени показывают читала в книгах, но вот живьем не видела.
— Вам бы понравилось, — я отставил стакан. — Приезжайте? Я все организую.
Я не рассчитывал, что она согласиться, но Елизавета Петровна оживилась, просила:
— Правда?
— Правда. К нам уже начинают зрители ездить. Их, кстати, и провожал попутно сегодня.
Я коротко рассказал Елизавете Петровне про Савицкую и Кожину.
— Марья Ивановна⁈
— Она вам знакома?
— Конечно! Известный человек в городе, между прочим. Театрал. И если уж ей понравилось, человеку с безупречным вкусом…
— Так что, приедете? Я вас приглашаю.
Елизавета чуть задумалась, потом широко улыбнулась, кивнула:
— Приеду!
Я проснулся от стука — Митька уже поднялся и гремел чайником в коридоре. За окном было серо, но небо казалось тяжелым, будто налитым свинцом. Холодный ветер бросал в стекло снежную крупу, и где-то вдали, за крышами домов, слышался глухой, нарастающий гул. Поземка.
— Александр Андреевич, вставайте! — донеслось из-за двери. — Просили разбудить вас.
Я сел на кровати, потер лицо. Нога ныла — вчерашняя прогулка по городу и вечерний разговор дали о себе знать. Но в груди было легко. Вчерашний вечер согревал лучше любого тулупа. Елизавета, её улыбка, её голос — всё это осталось со мной, как маленький огонек в темноте. А самое главное — согласилась приехать в гости! Надо бы организовать все на высоком уровне. Уборочку организовать, комнату для Елизаветы Петровны выделить, что-то с угощениями придумать. В общем, дел много.
«Спокойно, — сказал я себе, поднимаясь. — Не отвлекайся. Ты не мальчишка».
Я быстро умылся, оделся, проверил револьвер и вышел в коридор. Митька уже стоял у двери, в тулупе, с ружьем за спиной. Еремей тащил мешки с покупками — лекарства, перевязочный материал, пластыри, бинты.
— Всё собрали? — спросил я.
— Всё, — ответил Еремей. — Аптекарь даже скидку дал, когда узнал, что для прииска. Сказал — и вам, мол, здоровья.
— Добрый человек, — буркнул я, накидывая тулуп. — Выезжаем.
За воротами Благовещенска ветер усилился. Он дул с севера, наметая поземку и сбивая её в колючие струи, которые хлестали по морде лошадей и резали лица. Кучер — на этот раз Митька, — натянул вожжи, прикрикнул на лошадей, и сани выехали на тракт.
Я подумал о том, чтобы переждать непогоду, но Еремей сказал, что ближе к полудню все должно успокоиться. Да и я, признаться, оставаться лишний день в городе не хотел — хотелось поскорее уже начать приготовления к приезду Елизаветы, который мы запланировали на начало следующей недели.
Отъехали от города и ветер и в самом деле стих.
Первые две версты дались легко. Дорога была еще чистой, санный след заметен лишь наполовину, но видимость оставалась сносной. Я оглянулся на город, который начал таять за снежной пеленой, и поймал себя на мысли, что не хочу уезжать. Что хочу вернуться на ту квартиру, постучать в дверь, увидеть ее снова. Увидеть её — и сказать то, что не сказал.
«Не смей, — сказал я себе. — Ты туда не за этим приехал».
Митька что-то крикнул, и я отвлекся на дорогу. Впереди, в низине, начало темнеть. Ветер вновь поднялся, стал сильнее, завывал в кронах сосен, срывая с них шапки снега и швыряя их в сани.