— Ну и погодка, — проворчал Митька, кутаясь в воротник. — Не к добру.
— Не каркай, — отозвался Еремей. — До Рыжей пади доедем — там утихнет.
Но не утихло.
За Рыжей падью началось то, что в этих краях называли «белой мглой». Метель обрушилась сразу, без всяких прелюдий. Ветер взвыл так, что лошади шарахнулись в стороны, и Митька с трудом удержал их.
— Держитесь! — крикнул он, натягивая вожжи. — Не вижу дороги!
Я вцепился в борт саней. Снег полетел в лицо. Видимость упала до нуля — в пяти шагах ничего не было видно, только белая крутящаяся стена.
— Возвращаемся? — крикнул Еремей, пригибаясь от ветра.
— Некуда! — рявкнул Митька. — Сейчас обратно — ещё хуже замело!
— Тогда куда⁈
Я привстал, вглядываясь в снежную кашу. Где-то там, впереди, должен был быть лес. Деревья, хоть какая-то защита от ветра.
— В лес, — сказал я, перекрывая вой метели. — Держи левее! Там сосняк должен быть!
Митька молча дернул вожжи, и сани покатили влево, медленно, тяжело, пробиваясь через сугробы, которые намело за считанные минуты. Лошади шли с трудом, храпели, увязая по брюхо в снегу.
Ветер швырял в нас колючие струи, и мороз становился таким, что дышать становилось больно. Я чувствовал, как нога начинает звенеть от холода, как мышцы стягиваются, и в который раз выругался про себя.
«Ещё не хватало, чтобы я здесь околел».
Сани врезались в ствол — глухо, с треском. Лошади заржали, рванули, но Митька удержал их.
— Приехали, — выдохнул он, спрыгивая в снег. — Лес.
Мы забрались глубже, под защиту сосен. Здесь ветер был не таким сильным, но снег все равно валил — не косо, а почти вертикально, засыпая все вокруг. Митька и Еремей начали распрягать лошадей, набрасывать на них попоны, чтобы не замерзли.
Я выбрался из саней, нащупал под ногами твердое. Снегу было по колено. Вокруг — только сосны, снег и белая, беззвучная пустота. Метель накрыла нас полностью.
— Не видно ничего, — сказал я, обращаясь скорее к себе. — Ни дороги, ни неба.
— Ни хрена не видно, — подтвердил Еремей, стряхивая снег с шапки. — Надо ждать, пока переметет.
Я не стал спорить. Мы развели костер — с трудом, потому что дрова были сырыми, но кое-как получилось. Уселись вокруг огня, вглядываясь в стену снега. Лошади стояли рядом, прижавшись друг к другу, и иногда вздрагивали от порывов ветра.
— Метель до утра не уймется, — совсем тихо вдруг произнес Митька, вглядываясь в снег.
— До утра… — эхом повторил Еремей. — До утра мы не протянем — околеем.
И словно в подтверждение его слов над нашими головами протяжно завыло.
Глава XX
Вой раздался снова.
Я замер, прислушиваясь. Звук шёл откуда-то из-за деревьев, с той стороны, где дорога окончательно растворилась в белой пелене. Он был низким, глухим, тягучим — совсем не похожим на волчий. По крайней мере, мне хотелось в это верить.
— Слышите? — спросил я, не оборачиваясь.
Еремей уже держал ружьё наготове, пальцы сжимали цевьё, и лицо его, ещё недавно согретое теплом костра, снова побелело.
— Слышу, — ответил он сипло.
Митька сидел неподвижно, привалившись спиной к стволу. Он не доставал оружия, но я видел, как напряглись его плечи, как побелели костяшки сжатых кулаков.
— Это волк? — спросил я, хотя сам знал ответ.
— Не, — покачал головой Еремей. — Волки так не воют. Волки воют высоко, далеко слышно. А это… — он запнулся, прислушиваясь. — Это ниже. Как будто из-под земли.
— Или из скал, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Наверняка ветер в расщелине. Или в ущелье. Звук усиливается метелью, кажется, что он рядом.
Еремей посмотрел на меня долгим взглядом, потом покачал головой.
— Я в тайге вырос, Александр Андреевич, — тихо, но твёрдо сказал он. — Я знаю, как ветер воет в камнях. Такой звук — он не от ветра.
— И что же это?
— Ничего хорошего, — Еремей опустил ружьё, но руки не убрал. — Мертвые.
— Опять ты сказки свои начинаешь? — не выдержал Митька. — Я тебя сейчас по голове ударю!
— За что это по голове⁈
— А зачем жути нагоняешь?
— Не нагоняю! Как есть говорю.
— Ну какие мертвые, ей-богу? — фыркнул Митька.
— А такие! Которые вот так же, как мы с дороги в метель сбиваются и замерзают. Души их по полям ходят, дорогу назад ищут. И пока ты мертвеца не похоронишь как полагается, крест не поставишь, будет его душа ходить во вьюгу и людей других искать, чтобы собой, в холод утащить.
— Покрестить бы тебя, дурака, — сплюнул Митька, — чтобы у тебя в голове вот эта чепуха выветрилась. Да в святую воду окунуть, в прорубь. Да на подольше окунуть, чтобы знал, собака, как панику сеять.