Я сел в сани, натянул тулуп. Еремей вышел вперёд, с длинным шестом, принялся проверять дорогу, чтобы не провалиться в сугроб или яму. Лошади, подчиняясь привычке, тронулись с места, хотя они почти ничего не видели в метели.
Сани медленно поехали.
Метель выла, снег хлестал по лицам, и я чувствовал, как холод проникает сквозь одежду, как пальцы теряют чувствительность. Я сжимал рукоять револьвера, и это было единственным теплом, которое я ощущал.
Еремей шёл впереди, то и дело останавливаясь, щупая шестом снег. Иногда он проваливался по пояс, и Митька останавливал лошадей. Тогда Еремей выбирался, отряхивался и шёл дальше.
Мы продвигались очень медленно. Метр за метром, шаг за шагом.
— Сколько нам ещё идти? — спросил Митька, когда мы остановились в очередной раз.
— Должно быть, недалеко, — ответил я, пытаясь разглядеть хоть что-то в белой пелене. — Держи ветер слева.
— Держу, — ответил Митька, натягивая вожжи.
Мы снова тронулись.
Я сидел в санях, глядя на спины лошадей, на фигуру Еремея, которая то исчезала, то появлялась в снежной пелене. В голове крутились обрывки мыслей — о Елизавете, о форте, о том странном вое из леса. Но я отгонял их. Сейчас нужно было думать только о дороге.
«Главное — не останавливаться, — сказал я себе. — Главное — идти. Даже если кажется, что мы движемся на месте. Даже если кажется, что мы никогда не выйдем из этого снега».
Лошади шли с трудом. Сани скрипели, полозья увязали в снегу, и я чувствовал, как холод сжимает мои лёгкие, как дыхание становится всё более прерывистым.
А потом Еремей остановился.
Он стоял впереди, в снегу, и поднял руку.
— Что там? — крикнул я, пытаясь перекричать ветер.
— Дорога! — ответил он. — Я вижу следы саней!
Лошади прибавили шагу.
Мы выбрали на тракт, но радость была недолгой. Дорога, которую мы нашли, оказалась заметенной почти полностью. Лошади шли с трудом, проваливаясь в снег по брюхо. Ветер не утихал, и видимость по-прежнему оставалась почти нулевой.
— Вот ведь незадача какая! — выругался Еремей.
— Митя, моя очередь! — крикнул я. — Иди грейся.
— Барин, я и так согрелся! — улыбнулся тот. — Пока иду и шевелюсь — тепло.
— Тогда и я погреюсь, — ответил я, слезая.
Шевелить задубевшими ногами было очень сложно, но через некоторое время я вошёл в ритм и почувствовал, что и в самом деле так теплее. Мы прошли метров пятьсот, когда вдруг впереди, сквозь снежную пелену, я заметил желтоватый свет.
Сначала я подумал, что это галлюцинация. Что разум, уставший бороться с метелью, начал рисовать мне картины тепла и покоя. Я моргнул, тряхнул головой, но свет не исчез. Он был слабым, мерцающим — как огонёк керосиновой лампы. И он двигался. Медленно, неровно, но определённо приближался к нам.
— Митька, — сказал я, не отрывая взгляда от света. — Ты видишь?
— Вижу, — ответил он. — Там кто-то.
Свет приближался. Я сжал револьвер, но не вынимал его из-за пояса. Еремей остановился, поднял шест, приготовившись.
Из метели появился человек.
Невысокий, коренастый, закутанный в тяжёлый тулуп из оленьего меха. В одной руке он держал старый фонарь — жестяной, с закопчённым стеклом, внутри которого горел слабый огонёк. Другой рукой он опирался на длинную палку и шёл уверенно, несмотря на метель, будто давно привык к такой погоде.
— Свят, свят… — перекрестился Еремей.
Человек остановился в нескольких шагах от нас и поднял фонарь, осветив наши лица. На мгновение я увидел его — пожилого эвенка с лицом, изборождённым морщинами, с узкими тёмными глазами, которые смотрели на меня с каким-то спокойным, почти древним знанием. На голове у него была меховая шапка, из-под которой выбивались седые пряди.
«До чего на нашего Ивана похож», — подумал я, разглядывая незнакомца.
Эта схожесть с моим другом успокоила меня, мне вдруг подумалось, что он не сможет причинить нам вреда. Впрочем, всё равно нужно быть осторожным. Появление этого человека в такую погоду тут весьма странно.
— Заблудился, хозяин? — спросил эвенк на ломаном русском, с сильным акцентом. Голос его был низким и хриплым, будто он не говорил на этом языке много лет. — Я проведу. Я знаю тропу.
Я не ответил сразу. Внутри меня боролись два чувства — надежда и осторожность. Слишком внезапно он появился. Слишком уверенно шёл сквозь метель. И слишком спокойно смотрел на нас.
— Кто ты? — спросил я.
Он чуть улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз.
— Старик, — ответил он просто. — Охотник. Из стойбища, что за сопками. Увидел свет, подумал — может, помощь нужна.
— В такую метель ты увидел свет? — переспросил я. — За сколько вёрст?