— Разреши я тебя отблагодарю. Вот, возьми монет…
— Нет, — перебил меня эвенк. — Ничего не надо.
— Но…
— Не надо.
Эвенк покачал головой, и я понял, что он помог нам точно не ради денег.
— Тогда если нужна будет помощь или защита — двери Форта для тебя открыты.
Эвенк благодарственно кивнул. Потом развернулся, намереваясь уйти.
— Постой. Как тебя зовут? — спросил я.
Он помедлил, будто раздумывая, стоит ли говорить.
— Олечек, — ответил он и зашагал прочь.
Я остановился, глядя, как фигура эвенка тает в снегу. Через мгновение его уже не было видно — только белая стена и след, который быстро заметал ветер.
— Олечек, — повторил я тихо.
Я постоял ещё минуту, вглядываясь в снежную пелену, но там уже ничего не было — только белая пустота.
— Александр Андреевич! — раздался голос с частокола. — Живы!
Я обернулся. На стене стоял Рино, и его лицо светилось радостью.
— Живы, — крикнул я в ответ. — Открывай ворота!
Засов лязгнул, ворота распахнулись, и я увидел, как из темноты выбегают люди. Первым был Базиль — встрепанный, в распахнутом тулупе, с ружьём на плече. За ним — Степан, тяжело дышащий, как будто бежал через весь форт. И Артамон, который выскочил почти голый, натягивая на ходу рубаху.
— Александр Андреевич! — крикнул Базиль, и я услышал в его голосе облегчение. — Живы! А мы уж думали — всё! Думали за вами ехать. Такая непогодица!
— Жив, — ответил я, спрыгивая с саней. Ноги подкосились, и я едва удержался на ногах. Артамон подхватил меня под руку. — Не дрейфь, барин.
— Лошадей — в конюшню, — распорядился Степан, подходя к саням. — Живо, не застудить! Митька, Еремей — вы как?
— Нормально, — ответил Митька, спрыгивая с облучка. — Замёрзли, но живы.
— Хорошо, — Степан кивнул, хлопнул парня по плечу. — Идите в избу, грейтесь. Я распоряжусь.
Меня повели в избу.
Ноги почти не слушались, руки дрожали, и я чувствовал, как холод въелся в самые кости. Артамон и Базиль вели меня, поддерживая под руки, а я смотрел на огни в окнах, на пар, поднимающийся над трубами, и мне казалось, что я вижу это в первый раз.
В избе было жарко. Печь гудела, на столе кипел самовар, и запах хлеба ударил в нос так сильно, что у меня закружилась голова.
— Садитесь, — сказал Базиль, усаживая меня на лавку у печи. — Отогрейтесь. Сейчас чай будет.
— Баню истопить бы, — сказал Артамон. — Барину с дороги надо париться.
— Успеется, — отмахнулся я, протягивая руки к огню. — Дайте мне немного прийти в себя.
Я начал отогреваться и тут же по всему телу разлилась ноющая ломота. Меня начало трясти, и я едва мог говорить.
Через час баня была готова.
Я сидел на полке, закрыв глаза, и слушал, как потрескивает каменка. Жар обжигал кожу, пробирался внутрь, выгонял холод. Веник — берёзовый, сухой — пах лесом, летом, чем-то давно забытым. Я парился долго, до тех пор, пока не почувствовал, что могу дышать свободно и боль в теле ушла.
— Хорошо, — сказал я, выходя на крыльцо.
Я оделся, вышел во двор. Метель почти стихла, снег падал редко, и небо начинало светлеть.
Я пошёл к избе, где жил Иван.
Эвенк сидел у печи, чинил лук. Увидев меня, он поднял голову, но не удивился. Наверное, уже слышал, что я вернулся.
— Иван, — сказал я, садясь напротив. — Хотел тебя кое о чем спросить.
Он отложил лук, посмотрел на меня.
— Да, хозяин.
— Ты знаешь эвенка по имени Олечек?
Я увидел, как он вздрогнул. Не сильно, но заметно — пальцы, сжимавшие лук, побелели.
— Олечек, — повторил он, и голос его стал глубже, тише. — Почему ты спрашиваешь?
— Попался на нашу удачу в такую непогоду, вывел нас из метели, — сказал я. — Он шёл впереди саней и привёл нас к форту. Я хотел отблагодарить его, но он отказался. Сказал, что ему не нужны деньги. Назвался Олечеком. Он, кажется, тоже эвенк. Вот и подумал, вдруг знаешь? Передать бы благодарность человеку, всё-таки от смерти спас.
Иван долго молчал. Его лицо было неподвижно, но я видел, как в его глазах что-то меняется. Как будто он заглянул в другое время, в другую жизнь.
— Олечек — мой друг, — сказал он наконец, и голос его был едва слышен. — Мы вместе ходили на соболя. Мы были молоды, сильны. Мы делили хлеб и огонь.
Он замолчал, и я почувствовал, что он не хочет продолжать. Но я ждал.
Иван поднял на меня глаза. В них была такая глубокая, древняя печаль, что я на мгновение забыл, как дышать.
— Олечек умер, барин, — сказал он. — Полгода назад.
Я не сразу нашёлся, что ответить.
— Умер? — переспросил я. — Ты уверен?
— Я сам его хоронил, — ответил Иван. — На сопке, где мы охотились в молодости. Он просил, чтобы его там похоронили. Чтобы он мог видеть тайгу, которую любил.